Всего за 9.95 руб. Купить полную версию
Теперь у Иветты были крылья. Она летала ночью, ясной, светлой ночью, над лесами и долинами. Она летала с упоением, простирая крылья, взмахивая ими, и ветер нежил ее, как нежат объятия. Она отдавалась его воле, а он целовал ее, и она мчалась так быстро, так быстро, что не успевала ничего разглядеть внизу; и вдруг очутилась на берегу пруда с удочкой в руке - она удила.
Что-то клюнуло, она потянула лесу и выудила прекрасное жемчужное ожерелье, о котором мечтала последнее время. Ничуть не удивившись находке, она смотрела на Сервиньи - он неизвестно как очутился возле нее, тоже с удочкой, и тащил из воды деревянную лошадку.
Потом она снова как будто очнулась и услышала, что ее зовут снизу.
Голос матери говорил:
- Погаси же свечу.
Потом Сервиньи выкрикнул шутовским тоном;
- Да погасите же свечу, мамзель Иветта!
И все подхватили хором:
- Мамзель Иветта, погасите свечу!
Она еще раз налила на вату хлороформа; умирать ей теперь не хотелось, и она держала его подальше от лица, чтобы самой дышать свежим воздухом, а комнату пропитать удушливым запахом наркотика, понимая, что к ней сейчас придут.
И, приняв бессильную позу, позу покойницы, она стала ждать.
Маркиза говорила:
- Я даже встревожена! Эта дурочка заснула и оставила свет на столе. Сейчас пошлю Клеманс погасить свечку и притворить окно на балкон, оно раскрыто настежь.
Немного погодя горничная постучала в дверь и позвала:
- Мадмуазель! Мадмуазель!
После паузы она повторила:
- Мадмуазель! Маркиза просит вас потушить свечу и закрыть окно.
Клеманс подождала еще, а потом застучала сильнее и крикнула громче:
- Мадмуазель! Мадмуазель!
Иветта не отвечала, и горничная пошла доложить маркизе.
- Мадмуазель, должно быть, уснула; она заперлась на ключ, а разбудить ее я не могу.
Маркиза заволновалась:
- Нельзя же оставить ее так!
Все гости по совету Сервиньи выстроились под окном и гаркнули хором:
- Гип-гип, ура! Мамзель Иветта!
Их рев всколыхнул мирную ночь, сквозь прозрачный воздух поднялся в поднебесье и пронесся над сонной землей; отголоски его затихли вдали, словно шум мчащегося поезда.
Иветта все не откликалась, и маркиза сказала:
- Только бы с ней не случилось чего-нибудь; мне становится страшно.
Тогда Сервиньи, срывая с куста, растущего у стены, красные розы и нераскрывшиеся бутоны, принялся швырять их в окно Иветты.
От первой розы, которая попала в нее, Иветта вздрогнула и чуть не закричала. Другие посыпались ей на платье, на волосы, перелетали через ее голову, падали на кровать, покрывали ее цветочным дождем.
Маркиза снова крикнула сдавленным голосом:
- Иветта, ну откликнись же!
А Сервиньи заявил:
- Право, тут что-то неладное, я взберусь на балкон.
Но шевалье возмутился:
- Позвольте, позвольте, я протестую, это неслыханная милость, - ведь удачней случая не дождешься, удачней минуты не улучишь, чтобы добиться свидания!
Все остальные, заподозрив уловку со стороны девушки, подхватили:
- Мы возражаем. Это подстроено нарочно. Не пустим, не пустим!
Но маркиза твердила в тревоге:
- Нет, надо пойти посмотреть, что случилось.
Князь заявил с трагическим жестом:
- Она поощряет герцога, нас предали.
- Бросим жребий, кому лезть, - предложил шевалье. И достал из кармана золотой.
Он подошел к князю и сказал:
- Орел.
Вышла решетка.
Вслед за этим князь бросил монету и обратился к Савалю:
- Ваше слово.
Саваль произнес:
- Решетка.
Вышел орел.
Князь по очереди опросил остальных. Все проиграли.
Сервиньи, оставшийся последним, заявил привычным ему наглым тоном:
- Что за черт! Он передергивает!
Князь прижал руку к груди и подал монету сопернику со словами:
- Бросайте сами, дорогой герцог.
Сервиньи взял золотой и швырнул его, крикнув:
- Решетка!
Вышел орел.
Он поклонился и указал на балюстраду балкона:
- Взбирайтесь, князь.
Но князь растерянно оглядывался по сторонам.
- Что вы ищете? - спросил шевалье.
- Мне бы… лестницу.
Раздался дружный смех. Саваль выступил вперед:
- Мы вам поможем.
Он поднял князя на своих мощных руках и посоветовал:
- Цепляйтесь за балкон.
Тот уцепился и, когда Саваль выпустил его, повис в воздухе, болтая ногами. Сервиньи схватил эти ноги, беспомощно искавшие опоры, и что было сил потянул их; руки разжались, и князь всей тяжестью рухнул на живот де Бельвиню, который пытался поддержать его.
- Чья очередь? - спросил Сервиньи.
Никто не вызвался.
- Что же вы, Бельвинь, решайтесь!
- Благодарю вас, мой друг, я не хочу переломать себе кости.
- Ну, а вы, шевалье? Для вас ведь это - дело привычное.
- Уступаю вам место, дорогой герцог.
- Хм! Хм! Мне тоже что-то расхотелось.
И Сервиньи топтался под балконом, приглядываясь.
Потом сделал прыжок, уцепился за балкон, подтянулся, как гимнаст, и перемахнул через балюстраду.
Все зрители зааплодировали.
Но он сейчас же показался снова.
- Скорей! Скорей! Иветта без сознания! - крикнул он.
Маркиза громко вскрикнула и устремилась наверх по лестнице.
Девушка лежала, закрыв глаза, точно мертвая.
Мать вбежала в смятении и бросилась к ней.
- Скажите, что с ней? Что с ней?
Сервиньи поднял с пола упавшую бутылку.
- Она надышалась хлороформа, - сказал он.
И, приложив ухо к сердцу девушки, добавил:
- Но она не умерла. Мы оживим ее. Есть у вас аммиак?
Горничная растерянно повторяла:
- Что… что такое... сударь?
- Нашатырный спирт.
- Есть, сударь.
- Несите скорее и распахните дверь, чтобы был сквозняк.
Маркиза рыдала, упав на колени:
- Иветта! Иветта! Девочка, детка моя, послушай, ответь мне! Иветта! деточка моя! О господи! Господи, что же с ней?
Мужчины в испуге суетились без толку, подносили воду, полотенце, стаканы, уксус.
Кто-то сказал:
- Надо раздеть ее…
И маркиза, совсем потерявшая голову, попыталась снять платье с дочери; но она даже не соображала, что делает. Руки у нее дрожали, пальцы заплетались, она не находила застежек и стонала:
- Не могу... не могу я…
Вернулась горничная с аптечной склянкой. Сервиньи вынул пробку и вылил половину содержимого на платок. Потом приложил платок к носу Иветты, и она судорожно вздохнула.
- Прекрасно, она дышит, - заметил он. - Ничего страшного.
Он смочил ей виски, щеки, шею резко пахнущей жидкостью.
Потом знаком приказал горничной расшнуровать Иветту и, когда на ней остались только юбка и рубашка, поднял ее на руки и понес на кровать, весь дрожа от аромата полуобнаженного тела, от прикосновения чуть влажной кожи, от тепла едва прикрытой груди, которая поддавалась под его губами.
Положив девушку, он выпрямился, весь бледный.
- Это ничего, она очнется, - сказал он, потому что уловил ее дыхание, ровное и правильное.
Но когда он увидел, что глаза всех мужчин устремлены на Иветту, лежавшую в постели, его передернуло от ревнивой досады, и, шагнув в их сторону, он сказал:
- Господа! В комнате слишком много народу. Соблаговолите уйти; здесь с маркизой останемся я и господин Саваль.
Он говорил сухим и властным тоном. Все немедленно удалились.
Г-жа Обарди обхватила своего любовника обеими руками и, подняв к нему голову, молила:
- Спасите ее! Ах, спасите же ее!..
Меж тем Сервиньи, обернувшись, увидел на столе письмо. Проворным движением схватил он конверт. Прочтя имя адресата, он понял и решил: "Пожалуй, не стоит маркизе знать об этом". Вскрыв письмо, он мигом пробежал обе строки:
Я умираю, чтобы не быть содержанкой.
Иветта.
Мама, дорогая, прости и прощай.
"Что за черт! - произнес он про себя. - Здесь есть над чем задуматься".
И спрятал письмо в карман.
Потом он вернулся к постели, и тут ему показалось, что девушка пришла в себя, но не решается открыть глаза из чувства стыда и унижения, из страха расспросов.
Маркиза опустилась теперь на колени и плакала в ногах постели. Встрепенувшись, она произнесла:
- Доктора, скорее доктора!
Но Сервиньи, поговорив шепотом с Савалем, успокоил ее:
- Нет, все прошло. Знаете что, уйдите на минутку, на одну минутку, и я ручаюсь вам, что она расцелует вас, когда вы вернетесь.
Подняв г-жу Обарди, барон увел ее.
А Сервиньи сел подле кровати и, взяв руку девушки, сказал:
- Послушайте, мамзель Иветта…
Она не ответила. Ей было так хорошо, так уютно, так тепло, что хотелось никогда больше не двигаться, не говорить и жить так всегда. Чувство несказанной отрады владело ею, такой отрады, какой она не испытывала еще ни разу.