Жорж Санд - Жак стр 6.

Жак с простодушным видом покачал головой и взял трубку. Мы надеялись, что он закашляется, что у него все закружится перед глазами; каждый спешил набить табаком свою трубку, и один за другим предлагали Жаку докурить, да заодно и выпить глоточек, подливая ему такие порции хмельного, что бык, и тот бы свалился с ног. Не знаю, может быть, Жак жульничал и выпивал не все подношения, но, во всяком случае, он ни разу не поморщился и не поперхнулся, даже руки у него не дрожали; он пил и курил до полуночи, не теряя хладнокровия, не давая повода ни к малейшим издевкам; право, можно было подумать, что кормилица с колыбели поила его водкой и давала курить трубочку. Капитан Жан, присутствующий среди нас, конечно, прекрасно помнит то, о чем я рассказываю; он еще подошел ко мне тогда и, хлопнув меня по плечу, сказал:

"Поглядите на эту райскую птичку. Видите? Так я вам предсказываю, Борель, что это будет один из лучших наших усачей. Я понимаю в этом толк. Ростом невелик, но крепок, как сухой самшит, а тот ведь потверже стальной булавы. Отец у него разбойник, зато первостатейный рубака; у сына, однако, хладнокровия больше, и если пушечное ядро не вычеркнет его завтра из моих списков, он проделает двадцать кампаний, не жалуясь, что стер ноги".

На следующий день, как это многим известно, Жак проявил воинскую доблесть и получил орден прямо на поле боя.

- И вы думаете, он возгордился? - сказал драгунский капитан. - Вы думаете, он прыгал от радости, как это делают зеленые юнцы, которым выпадает такая удача, или мы, великовозрастные вояки; ведь мы, уединившись в каком-нибудь укромном уголке, бывало, радовались и целовали свой орден. Вид у Жака был тогда самый равнодушный: каким его изобразил на карикатуре Лорен, таким наш Жак оставался, и когда был в первый раз под огнем и когда получил первую рану, Он просто и дружелюбно отвечал на рукопожатия, не выражая ни удивления, ни радости. Не знаю, что может заставить Жака засмеяться или заплакать, и, право, я не раз задавался вопросом, - не сверхъестественное ли он существо, такой, знаете ли, призрак, в каких верят немцы.

- Видно, вы никогда не знавали Жака влюбленным, - прервал его господин Борель, - а то бы увидели, как он тает, словно снег на солнце. Только женщины имеют власть над этой головой. Зато уж и сводили же они его с ума! В Италии…

Тут господин Борель осекся, и я поняла, что кто-то - вероятно, его жена - подал ему знак помолчать. А меня охватили ужасное нетерпение, любопытство и тревога…

- Хоть бы кто-нибудь мне сказал, - послышался после короткого молчания голос Эжени Борель, - когда Жак успел выучиться всему, что он знает, - ведь он понимает толк и в литературе, и в поэзии, и в музыке.

- Кто его знает! - ответил капитан. - Я думаю, он таким и родился. Уж во всяком случае, не я учил его всем этим премудростям.

- Могу предположить, - заметила маменька, - что он получил солидное образование еще до вступления в военную службу. Я его знаю с десятилетнего возраста - он и тогда был поразительно развитым для своих лет. Зато уж апломба и самоуверенности было у него, как у взрослого. Должно быть, позднее он приобретал познания необыкновенно быстро.

- Капитан Жан, пожалуй, прав: Жак не совсем принадлежит к роду человеческому, - шутливо сказал господин Борель. - Душой и телом он закален, как сталь, и секрет такой закалки теперь, должно быть, утрачен. Вот ведь, до двадцати пяти лет он казался старше своего возраста, а с тех пор он с виду моложе своих лет.

- Никогда не забуду, - заговорил кто-то другой, - как он справился с первой своей дуэлью.

- Да, да! А дрался-то он как раз с этим чертовым Лореном, - подхватил капитан Жан, - и я сам принудил его драться. Я ведь от всего сердца любил этого мальчика!

- Как? Вы его принудили? - изумился человек, мало знавший Жака. В сущности, для него и рассказывали все эти истории.

- А вот сейчас я вам расскажу, как это вышло, - вмешался опять капитан. - Жак, разумеется, прекрасно показал себя в сражении при ****, но одно дело внушить уважение вражеским пушкам, а другое - своим товарищам. Нельзя сказать, что тогда в армии процветали дуэли, - слишком нам много было хлопот с неприятелем. И, однако же, дня не проходило, чтобы у Лорена не бывало маленьких или больших столкновений с каким-нибудь новичком: на поле боя он был куда менее храбр, чем у барьера; в дуэлях же он был великий мастак - никто не мог безнаказанно сказать ему что-нибудь неприятное. Я не любил этого молодца и, право, отдал бы свою лошадь, лишь бы он сгинул с глаз моих. Два раза я промахнулся, имея с ним дело, и поплатился за свою оплошность: видите - пробито пулей запястье, и вот шрам на щеке. Он терпеть не мог нашего Жака - злился на то, что такой юнец сумел заслужить в бою при **** уважение заядлых насмешников. Сам-то он не совершил никаких подвигов и не получил никаких знаков отличия, даже ни единой царапины! В утешение себе он рисовал карикатуры, всячески высмеивая в них Жака; и эти дьявольские шаржи были так здорово нарисованы, что нельзя было смотреть на них без смеха. Меня это раздражало. Однажды вечером он нарисовал Жака в виде маленькой собачки в доломане. Ну, уж это было слишком! Я разыскал Жака, мирно спавшего на траве, растолкал его и сказал: "Жак, ты должен драться на дуэли!".

"С кем?" - спросил он, позевывая и потягиваясь.

"С Лореном".

"Из-за чего?"

"Из-за того, что он тебя оскорбляет".

"Каким образом?"

"А карикатуры! Разве это не издевательство?"

"Нисколько".

"Да он же смеется над тобой".

"Ну, а мне-то что?"

"Ах, вот как! Ты, значит, храбр только в стычках с неприятелем?"

"Ей-богу, не знаю".

- Тут у меня, - сказал капитан Жан, - вырвалось крепкое слово (не рискну повторить его при дамах). Я одернул Жака: "Говори потише и смотри не вздумай повторить при ком-нибудь то, что ты мне сейчас сказал".

"Да почему, Жан?" - протянул он, зевая во весь рот.

"Ты спишь, приятель?" - сказал я, встряхнув его как следует.

"Ну, если ты переломаешь мне кости, - отозвался он с обычным своим хладнокровием, - то разве ты этим убедишь меня? Ты хочешь, чтобы я заявил, будто мне ничего не стоит стать у барьера? Ведь я же никогда не дрался на дуэли. Если бы ты накануне сражения задал мне вопрос, как я поведу себя, я ответил бы тебе то же самое. То было первое испытание моей военной жилки, а если вам угодно теперь подвергнуть меня другому испытанию, я не возражаю, но как я с ним справлюсь, знаю не больше твоего".

Ну и странное существо был этот мальчишка, любитель философских рассуждений! Я был уверен в нем, как в самом себе, несмотря на все его старания вызвать у меня сомнения в его храбрости.

"Я тебя уважаю, - сказал я ему, - потому что ты не фанфарон, а человек отважный. И я по чистой дружбе говорю тебе, что ты должен драться с Лореном на дуэли".

"Ну ладно, согласен. Но найди какой-нибудь предлог, чтобы я мог вызвать Лорена на дуэль, не показавшись при этом дураком. Признаюсь откровенно: пожелать убить человека только за то, что он рисует забавные карикатуры на мою скромную особу, кажется мне просто невозможным. Я нисколько не сержусь на Лорена, наоборот, его шаржи очень меня потешают, и я был бы в отчаянии, если б убил человека, который рисует такие смешные карикатуры".

"А ты вот постарайся-ка лучше ранить его в правую Руку, да так, чтобы он уже никогда не мог рисовать на кого-нибудь карикатуры".

Жак пожал плечами и опять заснул. Я остался недоволен и, дождавшись утра, Отправился к Лорену.

"Знаешь, - сказал я ему. - Жаку разонравились твои шуточки. Он говорит, что при первой же карикатуре вызовет тебя на дуэль".

"Прекрасно! - ответил Лорен. - Ничего не желаю лучшего".

Тут он взял кусок угля и на широкой белой стене, у которой мы с ним стояли, нарисовал Жана в виде великана. Подписал его имя и изобразил его орден. Словом, точь-в-точь Жак. Я собрал своих приятелей и сказал им:

"Что вы сделали бы на месте Жака?"

"Совершенно ясно что", - ответили они.

Я иду искать Жака.

"Жак, наши ветераны решили, что тебе надо драться на дуэли".

"Хорошо, я согласен, - ответил Жак, разглядывая свой портрет. - А только не стоило бы, право! Вы действительно думаете, что мне нанесено оскорбление?"

"Оскор-скорбленьище!" - ответил один шутник.

"Будь по-вашему, - сказал Жак. - А кому угодно быть секундантом?"

"Мне, - ответил я. - И Борелю".

К завтраку пришел Лорен. Жак направляется прямо к нему и любезно, словно предлагая ему понюшку табаку, произносит:

"Лорен, говорят, вы меня оскорбили. Если вы и в самом деле нарисовали меня с таким намерением, я требую от вас удовлетворения".

"Да, я действительно имел такое намерение, - отвечает Лорен, - и готов через час дать вам удовлетворение. Предоставляю вам выбор оружия!"

"А какое оружие мне выбрать?" - спросил Жак, возвращаясь ко мне, чтобы позаимствовать у меня огонька и разжечь угасшую трубку.

"Выбирай то оружие, которым лучше владеешь".

"Да я никаким не владею хорошо, - сообщил Жак. - Я ведь новобранец. По милости Господней я не родился солдатом".

"Как, несчастный! Ты не владеешь никаким оружием и посмел вызвать на дуэль такого мастака, как Лорен?"

"Вы сказали мне, что я должен его вызвать, вот я и вызвал", - сказал Жак.

"Ну ладно. Рубке тебя уже обучали - выбирай саблю".

"А какие тут приемы?"

"Дерись, как можешь, если не знаешь приемов".

"В добрый час. Когда Лорен будет готов, позовите меня, а я пока подремлю", - говорит Жак и, растянувшись на столе, засыпает.