Жорж Санд - Жак стр 5.

- Мне следовало предусмотреть, что ваша мать не скажет вам этого, хотя я просил ее передать вам, чтобы вы поразмыслили о разнице в возрасте, разделяющей нас. Она заверила меня, что выполнила мою просьбу, и сказала, будто вы обрадовались, что найдете во мне и отца и возлюбленного.

- Отца? - ответила я. - Нет, Жак, я этого не говорила.

Жак улыбнулся и, поцеловав меня в лоб, воскликнул:

- Ты простосердечна, как дикарка! Я люблю тебя до безумия, ты будешь для меня дорогой моей дочкой, но если ты боишься, что, став твоим мужем, я сделаюсь твоим наставником, то я буду называть тебя дочкой только про себя, в сердце своем. Однако ж, - сказал он через минуту, вставая с места, - весьма возможно, что я слишком стар для тебя. Если ты это находишь, значит так оно и есть.

- Нет, Жак, нет! - живо возразила я и тоже встала из-за пианино.

- Смотри не ошибись, - продолжал он, - мне ведь тридцать пять лет, на целых восемнадцать лет больше, чем тебе. Разве ты этого никогда не замечала? Разве это нельзя прочесть на моем лице?

- Нет! Когда я увидела вас в первый раз, я вам дала по виду двадцать пять лет. А потом мне всегда казалось, что вам не больше тридцати.

- Вы, значит, никогда не разглядывали меня, Фернанда? Посмотрите же на меня внимательно. Пожалуйста, прошу вас. Чтобы вас не смущать, я отведу взгляд в сторону.

Он притянул меня к себе, а взгляд свой отвел в сторону. И тогда я пристально всмотрелась в его лицо. Я обнаружила, что под нижними веками и в уголках губ у него еле заметные морщинки, а на висках в густой волне черных волос пробиваются белые нити. Вот и все. "Вот и вся разница между мужчиной тридцатипятилетним и мужчиной тридцати лет!" - подумала я и засмеялась при мысли, что он просил хорошенько вглядеться в него.

- Сейчас я скажу вам всю правду, - обратилась я к нему. - Ваше лицо - вот такое, каким я вижу его сейчас, - нравится мне гораздо больше, чем мое, но боюсь, что разница в годах скажется на вашем характере.

И я постаралась все сомнения, которые заключены в твоем письме, изложить так, словно они исходят от меня самой! Он слушал очень внимательно, и спокойное выражение его лица ободрило меня еще до того, как он заговорил. Когда же я высказалась, он ответил:

- Фернанда, никогда не встретишь двух совершенно одинаковых характеров; возраст тут ни при чем: в пятнадцать лет я был во многом гораздо старше вас, а в другом я и до сих пор моложе. Мы, несомненно, отличаемся друг от друга, но со мною вы будете страдать из-за этого гораздо меньше, чем с кем-либо другим. Поверьте мне!

Ну, что я могла ему ответить? Раз он так сказал, я поверила. Он говорил очень убедительно. Ах, Клеманс, возможно, что он обманывает меня или сам обманывается, но я-то не могу обмануться - я люблю его. Нет, во мне не говорит потребность в любви, как у глупенькой пансионерки. Я ведь видела многих мужчин до него, и никто из них не внушал мне симпатии. В доме Эжени Борель всегда много мужчин - моложе, веселее, элегантнее, чем Жак, и, может быть, красивее его; никогда у меня не возникало желания выйти замуж за одного из них. Меня не ослепляют также соблазны ожидающей меня судьбы. Письма твои произвели на меня большое впечатление. Я вдумываюсь в них, заучиваю их наизусть, то и дело применяю отдельные фразы к своему страстному увлечению и вижу, что осторожность тут бесполезна, рассудок бессилен. Я замечаю, какими опасностями грозит мне моя любовь, но боязнь, что я буду несчастной с Жаком, не лишает меня желания провести жизнь именно с ним.

Ты пишешь, что только двое друзей Жака хорошо отзываются о нем. Сейчас передам тебе разговор, который произошел несколько дней тому назад в Серизи у Борелей. Там было пять-шесть соратников господина Бореля. У Жака вид был более серьезный, чем обычно, но и лицо его и манеры говорили о неизменном спокойствии души. Он выпил чашку кофе и несколько раз молча прошелся по комнате.

- Ну что, Жак, как вы себя чувствуете? - спросила Эжени.

- Лучше, - мягким тоном ответил он.

- Так, значит, он болен? - легкомысленно спросила я.

Тотчас все взгляды обратились но мне, и на всех лицах появилась благожелательная и немного насмешливая улыбка. Я почувствовала, что краснею до корней волос, но нисколько этим не смутилась; меня охватила тревога за Жака, и я повторила свой вопрос.

- У меня немного болит голова, - ответил Жак, поблагодарив меня ласковым взглядом. - Но это пустяки, не стоит об этом беспокоиться.

Тогда заговорили о другом, а Жак вышел в сад.

- Боюсь, что он действительно болен, - сказала Эжени, глядя ему вслед, когда он проходил по дорожке.

- Следовало бы спросить, не надо ли ему каких-нибудь лекарств, - сказала маменька с притворным сочувствием.

- Нет, главное, надо оставить его в покое, - резко сказал господин Борель. - Жак не любит, чтобы на него обращали внимание, когда он нездоров.

- Черт побери, как ему не мучиться! - заметил один из гостей. - У него ведь три ранения в грудь, и таких серьезных, что любой другой отправился бы к праотцам.

- Старые раны редко у него болят, - сказала Эжени, - но боюсь, что сегодня они дали себя знать.

- Никто не может угадать, больно Жаку или нет, - заговорил опять господин Борель. - Разве он сотворен из плоти человеческой?

- Думаю, что да, - ответил один из гостей, пожалей драгунский капитан, - во думаю также, что у него не человеческая, а дьявольская душа.

- Нет, скорее ангельская, - вмешалась Эжени.

- Ага, вот и госпожа Борель заговорила, как другие дамы, - подхватил драгунский капитан. - Не знаю уж, право, что напевает Жак на ушко дамам, но все они говорят о нем как о белокрылом херувиме, а про наши гражданские добродетели и воинские доблести все забывают. (Это была любимая шуточка капитана.)

- О, что касается меня, - сказала Эжени, - я действительно обожаю Жака, и мой муж всем своим друзьям предписывает благоговеть перед ним.

Тут посыпались деликатные насмешки, которые косвенно касались и меня, так как имели благую цель доставить мне удовольствие, но немного меня смущали. Я взяла под руку мадемуазель Реньо и вышла с нею, словно собиралась прогуляться по саду; но там я призналась ей, что мне до смерти хочется послушать, что же говорят о Жаке, и она провела меня к окну, откуда слышно было все, о чем шла речь в гостиной. Я услышала голос господина Бореля и поняла, что он говорит с одним из гостей, очень мало знакомым с Жаком.

- Вы, я думаю, заметили бледность Жака и его рассеянный вид? - говорил Борель. - Не знаю, обратили ли вы внимание, как он потихоньку мурлычет себе под нос лесенку, когда набивает трубку или чинит карандаш, собираясь рисовать. Так вот, если у него сильные боли, все свидетельства его мук и нетерпения сводятся к этой песенке. Я не раз ее слышал от него при таких обстоятельствах, при которых мне лично совсем не хотелось петь. Под Смоленском мне ампутировали два пальца на правой ступне, а у него извлекли две пули, засевшие между ребрами; я тогда ругался как проклятый, а Жак изволил напевать.

И тут господин Борель очень ловко изобразил, как Жак напевал "Лила Бурелда" - излюбленную свою песенку.

Все засмеялись. А у меня от этих рассказов возник перед глазами образ Жака: раненый, окровавленный, он все-таки напевает под ножом хирурга. У меня выступил холодный пот, и я лишний раз убедилась, что люблю Жака, - ведь я осталась совершенно равнодушной к страданиям господина Бореля; Эжени, без сомнения, трепетала, думая о них, а мне было безразлично, на сколько пальцев стало меньше на его ступне.

- А вы помните, - послышался другой голос, - как Жак прибыл в полк, незадолго до сражения под ****?

- Да, да. Славный паренек был, - прервал другой. - От роду только шестнадцать лет, и с виду - хорошенькая барышня. Их прибыло к нам человек пять-шесть, и через час они предстали перед нами, все холеные юнцы в своих наглухо застегнутых теплых сюртуках, которыми их снабжали маменьки, все такие маленькие, аккуратно причесанные, румяные и не очень-то довольные, что им придется спать прямо на поле в палатках. Был тут и Жак, с кроткой, уже и тогда бледной рожицей, с пробивающимися усиками и с любимой своей песенкой. Кто-то у нас сказал: "Вот этот - ужасно смешной: строит из себя удальца, а сам побледнел как - полотно". Другой съязвил: "Господин Жак - салонный Юлий Цезарь. Посмотрим, что он запоет, когда громыхнет пушка". А Лорен… Кто помнит лейтенанта Лорена, верзилу с огромным носом, любителя отпускать злые шутки, не расстававшегося ни с саблей, ни с альбомом для карикатур? Рисовал он отлично, - честное слово. Да и стрелял искусно - лучше всех в полку. И вот эта скотина при свете бивачного костра рисует угольком карикатуру на Жака и его юных компаньонов, изображает их с веерами и зонтиками, а внизу подписывает: "Так богатенькие барчуки идут в бой". Жак проходит позади него с обычным своим кротким и ласковым видом, наклоняется и, взглянув через плечо Лорена, говорит:

"Это очень мило!".

"Вы довольны?" - спрашивает Лорен.

"Очень доволен", - отвечает Жак.

"Ну, и я тоже", - подхватывает карикатурист.

Все хохочут.

Жак, нисколько не смущенный, подсаживается к костру и просит меня одолжить ему трубку. Мне хотелось стукнуть его этой трубкой по лбу.

"А что, у вас нет своей Трубки?"

"Нет, я ведь еще никогда в жизни не курил, и мне хочется попробовать. Как это делают?"

"Вот с этого конца разжигают, а этот конец берут в рот и затягиваются изо всех сил, чтобы дым вышел с другой стороны".