Борис Савинков (1879-1925) - литературный псевдоним В.Ропшин - больше известен в нашей стране как политический деятель, чем как талантливый публицист и писатель. Его перу принадлежат высокохудожественные произведения - повести "Конь бледный" и "Конь вороной", представленные в сборнике.
Произведение "Конь вороной", в котором автор показал бесперспективность белого движения, увидело свет в Париже в 1923 году.
Содержание:
Часть первая - I 1
1 ноября. 1
2 ноября. 1
3 ноября. 1
4 ноября. 2
5 ноября. 2
6 ноября. 2
7 ноября. 2
8 ноября. 2
9 ноября. 2
10 ноября. 2
11 ноября. 2
12 ноября. 2
13 ноября. 3
14 ноября. 3
15 ноября. 3
17 ноября. 3
18 ноября. 3
19 ноября. 3
20 ноября. 3
21 ноября. 3
22 ноября. 3
24 ноября. 3
25 ноября. 4
26 ноября. 4
27 ноября. 4
28 ноября. 4
29 ноября. 4
30 ноября. 4
1 декабря. 4
2 декабря. 4
3 декабря. 4
4 декабря. 4
5 декабря. 4
6 декабря. 4
7 декабря. 5
8 декабря. 5
9 декабря. 5
10 декабря. 5
11 декабря. 5
12 декабря. 5
13 декабря. 5
14 декабря. 5
Часть вторая - II 5
3 июля. 5
4 июля. 5
5 июля. 6
6 июля. 6
8 июля. 6
9 июля. 6
10 июля. 6
11 июля. 6
12 июля. 6
13 июля. 6
14 июля. 6
15 июля. 6
16 июля. 6
17 июля. 7
18 июля. 7
19 июля. 7
20 июля. 7
21 июля. 7
22 июля. 7
23 июля. 7
24 июля. 7
25 июля. 8
26 июля. 8
27 июля. 8
28 июля. 8
29 июля. 8
30 июля. 8
30 июля. 8
31 июля. 8
1 августа. 8
2 августа. 8
3 августа. 9
4 августа 9
5 августа. 9
6 августа. 9
7 августа. 9
8 августа. 9
9 августа. 9
10 августа. 9
11 августа. 9
12 августа. 9
13 августа. 9
14 августа. 9
15 августа. 10
Борис Савинков (В.Ропшин)
Конь вороной
Часть первая
I
"…и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей".
Откр. VI, 5.
"…кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза".
I. Иоан. II.11
1 ноября.
Очень хотелось спать, но я сделал над собою усилие и приказал привести Назаренку. Он вошел высокий, в желтой кубанке, и стал на пороге во фронт.
- Садись.
- Постою, господин полковник.
- Садись, вот здесь, напротив меня.
Он для приличия потоптался у двери. Потом сел на краюшек стула.
- Ты рабочий Путиловского завода?
- Так точно.
- Я взял тебя на бронепоезде "Ленин"?
- Так точно.
- Что я сказал тогда? Повтори.
Он задумался и поднял глаза.
- Вы сказали, что каждый может служить; кто не хочет, того расстреляют…
- Нет. Я сказал: кто хочет, служи, а кто изменит, того повешу… Так?
- Так точно.
- А теперь я знаю, что ты коммунист.
Он вздрогнул.
- Сознавайся, кто еще в комячейке?
- Не могу знать, господин полковник.
- А что с тобой будет, знаешь?
- Воля ваша.
- Хорошо. Ординарцы!
Он хотел что-то сказать и даже привстал со стула. Но вошли Егоров и Федя.
- Ординарцы! Полтораста плетей!
Когда его увели, я, не раздеваясь, лег на кровать. И сейчас же, в темном тумане потонули и Назаренко, и длинный переход на морозе, и сосновый, запорошенный инеем бор, и багрово-желтая дубовая роща, и скрип седел, и гнедая кобыла Голубка. Но за стеною свистнуло и упало что-то, и сильно и равномерно стал содрогаться воздух.
- Господин полковник!
"Сорок два… Сорок три… Сорок четыре"… Сон прошел. Стало душно лежать здесь, в жаркой комнате, в чужом доме, у незнакомого и перепуганного попа. В сенях грубый голос сказал: "Ишь, ворочается… На-голову, Федя, садись"… Это "работал" Егоров.
2 ноября.
Егоров - седобородый крестьянин, пскович. Он старовер, не курит, ест из своей посуды и строго соблюдает закон. Лет пятнадцать назад он из ревности убил брата. Но это - "бабье дело", а в бабьем деле закона нет. Когда он поступил добровольцем, я спросил у него:
- За что ты их ненавидишь?
- Кого?
- Коммунистов.
- Бесов-то? А за что их любить? Дом сожгли и сына убили… Даже пес жалеет своих щенят… На кострах жарить их надо.
- Да ведь белые за помещиков.
- Так чего? Мы помещикам головы-то открутим.
- Когда?
- А вот время придет.
Он дослужился до вахмистра и очень горд своим званием. И когда Федя, смеясь, говорит, что он в прихвостнях у дворян, он сердито трясет седой бородою:
- Язва. Отстань. Я не за бар, - за Рассею.
За Россию… До войны он, наверное, говорил: "мы - скобари", и знать не хотел "калуцких". А теперь на коне и с винтовкой изгоняет из России "бесов".
3 ноября.
Городишко, где мы стоим, убог и неряшлив. Он утонул в сыпучем песке. Песок в лесу, песок на дороге, песок на улицах, песок на подушке. Точно мы в Аравийской пустыне. Но в пустыне горячее солнце, а здесь меркнет свинцовый день, вьется липкий осенний снег, и по утрам мороз щиплет пальцы. Мы в летних шинелях. У нас нет валенок. Нет рукавиц. Кто-то, мудрый, ворует в тылу.
На городской площади изгнившие тротуары, конский навоз и пыль. Бабы в белых платках, крестьяне в белых тулупах. Евреев почти не видно. Евреи ушли в леса, со стариками, женами и детьми, с коровами и домашним скарбом. Мы не освободители в их глазах, а погромщики и убийцы. На их месте я бы тоже ушел.
Погромы, грабежи и насилия запрещены строжайшим приказом. За нарушение - смертная казнь. Но я знаю, что вчера во втором эскадроне играли в карты на часы и на кольца; что ротмистр Жгун разгромил еврейскую лавку; что у улан завелась валюта - американские доллара; что в лесу нашли истерзанный женский труп. Расстреливать? Двоих я уже расстрелял. Но ведь нельзя расстрелять половину полка.
Я пишу, а в столовой хрипит граммофон. Он хрипит, захлебывается и снова хрипит, точно жалуется на свою машинную немощь. Я слышу, как Федя долго возится, починяя его, и, наконец, с ожесточением плюет. Потом начинает негромко:
Полюбили сгоряча
Русские рабочие
Троцкого и Ильича,
И все такое прочее…