Между тем как Сенька все это объяснял Марфе Ивановне, на берегу, пониже Сорочьего Берда, их уже поджидали два человека, укрываясь между прибрежными зарослями: высокая, благообразная старуха лет под шестьдесят, в синей поневе и в кике с золоченым налобником, и парень лет двадцати пяти, здоровенный и красивый.
- Васюк, а Васкж! Глянь-ка на озеро, небось это не наши ли бояре едут? - говорила старуха, расталкивая парня, который уже начинал дремать на стороже.
- Кажись, что дядя Семен на челне стоит, а остальных-то не доглядеть!
- Не доглядеть? Вахлак! Ей-Богу, вахлак! Твоими-то глазами да не доглядеть? Да я в твои годы сквозь землю на сажень видела!
Но скоро уже не было возможности сомневаться. Сенька аукнул с челна, а парень отозвался утиным кряканьем, и Сенька, тотчас воззрившись на берег, свернул челн как раз к тому месту, где кума с Васкжом его ожидали.
- Милости прошу к нашему бережку, - проговорила приветливо старуха, вместе с сыном подтягивая челн к песчаному откосу берега. И она подала свою большую, сильную руку Марфе Ивановне и помогла ей сойти с челна, в то время как Васюк и Сенька высаживали боярчат.
- Ну, не прогневайся, боярыня! - продолжала старуха. - Хоть и негоже гостей на берегу принимать, а придется… Надо тебе тут с детьми пробыть в укрытье до сумерек, а как завечеряет, тогда провожу тебя и в избу к себе, и дальше, коли Бог даст.
Потом, обращаясь к сыну, она сказала:
- Васюк, сгони челн к рыбакам, чтобы на нас следа не было.
- Да пущай бы он, матушка, тут до сумерек постоял, - неохотно отозвался сын.
- Чаво? Аль приказа моего не слышал? Как смеешь из моей державы выходить? Сказано гнать, так гони! - грозно крикнула старуха.
И Васюк тотчас вскочил в челн и был таков.
- Вот детки-то ноне каковы, Сенюшка! - наставительно обратилась к Сеньке его кума. - Ему приказ, а он тебе сказ! Им только поддайся!
- Ну, кума! У тебя они не много наскажут, - смеясь, отвечал ей Сенька. - У тебя с детками расправа короткая.
- Еще бы! Дай им над собою озорничать! Пусть сначала меня схоронят да камнем привалят, тогда уж их воля.
И она умно, последовательно, толково изложила Марфе Ивановне всю систему своего отношения к детям и их семьям, жившим под одною крышею и не выходившим из-под ее начала. И все, что она говорила, рассказывала и обсуждала, было в такой степени любопытно и поучительно, что Марфа Ивановна и детки заслушались умной старухи и не заметили, как наступили сумерки и первые звездочки замигали между вечерних облаков на потемневшем небе.
- Ну, теперь и нам пора по домам! - сказала старуха, поднимаясь с обрубка, на котором она сидела со своими собеседниками.
Все поднялись вслед за нею и двинулись по прибрежной тропинке к задам деревни. Когда они подошли к осеку, было уже настолько темно, что непривычному человеку было нелегко пробираться по кочкам и рытвинам пашни, спускавшейся к озеру, и Сеньке пришлось поддерживать Марфу Ивановну под руки, между тем как тетка Анисья (так звали Сенькину куму) вела за руку Танюшу и Мишу. Наконец она остановилась перед небольшою и темною избушкой, которая единственным волоковым окном смотрела на озеро. Кругом расставлены были на шестах и подвесках под крышей верши и вентеря, а разные крупные и мелкие рыболовные сети развешаны были по стенам избушки.
- Вот, матушка, не взыщи на хоромах, - сказала тетка Анисья. - Там хошь и темно, да чисто и тепло, лен тут сушим и мнем… Печь истоплена, лавки вымыты… Да вы, чай, и голодны? Так на столе и ужин про вас припасен. Пожалуйте!
Марфа Ивановна не без труда переступила высокий порог сеничек избушки и, наклоняя голову, прошла в первую дверку, а затем вместе с детьми вступила через другую дверку в избушку.
Старуха тотчас вздула огонек на загнетке печи и зажгла лучину, которую и защемила в светец.
- Вот, господа бояре, и сенники для вас на лавках, изголовьица. А вот и вечеря ваша!
Она указала на каравай хлеба, на горшок молока да на лукошко меду, поставленные на стол.
- Спите спокойно, сторожить вас сыновей поставлю, как зеницу ока сберегу, коли запоручилась… Только огня не жгите долго, чтобы со стороны не заприметили… Ну, Господь с вами и Его святая сила. А завтра погадаем, как вас дальше путем-дорогой пустить повернее.
И, отвеся низкий поклон, тетка Анисья удалилась.
Оставшись наедине с детьми и Сенькой, Марфа Ивановна прежде всего позаботилась о том, чтобы накормить детей и уложить их поскорее спать, потому что после всего пережитого ими в тот день и после продолжительного пребывания на воздухе и Танюша, и Миша едва держались на ногах и почти падали от усталости.
Когда дети были уложены и заснули, Марфа Ивановна обратилась к Сеньке, стоявшему у порога, с вопросом:
- Сеня! Куда же теперь мы голову приклоним? Куда пойдем?
- Туда и пойдем, государыня, куда господин идти приказал.
- Господин? - с недоумением спросила Марфа Ивановна.
- Господин и твой и мой - Филарет Никитич… У меня от него на все про все и для тебя, и для меня самый точный приказ дан…
- Так это ты и вел нас по его приказу?
- Вестимо, по его воле, государыня! Он провидел еще накануне, что беды не миновать… Под клятвою мне эту лазейку в приделе указал и челн припасти велел…
- Так, значит, он озаботился о том, что и дальше нам делать? - воскликнула Марфа Ивановна, всплеснув руками.
- Обо всем позаботился, государыня, да так и сказал мне: "На случай, если меня Бог приберет, действуй так и госпоже своей мою волю передай. Волю и благословение, навеки нерушимые".
- Боже мой! Боже мой! - зарыдала Марфа Ивановна, закрывая лицо руками. - О нас, о нашем спасении позаботился, а сам на верную смерть пошел… На гибель…
- Авось милостив Бог! - вздыхая, проговорил Сенька. - Может быть, и вынесет господина из беды. Но только я о нем вестей ждать не смею. Я должен завтра же и дальше в путь…
Марфа Ивановна не осмеливалась и спросить, куда и когда он двинется, чуя над собой невидимую, высшую волю. Сенька это постиг чутким сердцем своим и потому, не спрошенный госпожою, продолжал:
- Мне приказано завтра же Мишеньку взять и скрытным делом, как бы своего ребенка, свезти на Кострому, как Бог даст, а оттуда к Москве пробираться окольным путем и сдать твое детище на руки боярину Ивану Никитичу… А тебе, государыня, повелено здесь пока оставаться, пока путь на Ипатьевский монастырь чист окажется, и тогда тебе с дочкой в тот монастырь под охраной верных людей ехать и там пребывать, пока я из Москвы за тобою приеду.
- А где же я верных людей возьму? - спросила опечаленная Марфа Ивановна.
- На то я тебя к куме и привел, чтобы тебе их не искать, - сказал Сенька. - Им можешь довериться… Они тебя от всяких бед оберечь сумеют… Ну, государыня, прости, на отдых всем нам пора. Я завтра чем свет вести получу и в путь двинусь.
Он поклонился низенько и ушел спать в сенички. А Марфа Ивановна еще долго сидела за столом, погасив лучину, пока, наконец, легкий и спокойный храп детей, давно уже забывших о действительности и ее бедствиях, не напомнил ей, что силы будут ей необходимы завтра и что их следует поберечь, если не для себя, то для блага детей. Она неслышно поднялась со своего места, перешла избушку и прилегла на лавке рядом с широко раскидавшимся Мишей.
- Храните его вы, светлые ангелы! - шептала она, засыпая и крепко сжимая сына в своих объятиях.
Чуть только заря занялась на востоке, тетка Анисья уже постучалась в двери сеничек, где спал Сенька.
- Чего? Чего? Кто там? Сейчас! - забормотал Сенька, стараясь очнуться от сна, который совсем одолел его под утро.
- С добрыми вестями, куманек! - пробасила ему тетка Анисья из-за двери. - Отпирай скорее - в путь пора.
Сенька вскочил на ноги, протирая глаза и натягивая кафтанишко на ходу, и отпер дверь.
- Тебе кляченька готова - в воз с сеном впряжена! И путь, сын старший сказывает, на полсотни верст чист от всяких воровских людей. Ехать тебе отсель на Чемерю, да на Сидорову Горку, да на Ахлестышево, да на Боярщину Боровую.
- Знаю, знаю, кумушка! До самой Костромы, почитай, наизусть все деревни помню.
- Ну, коли помнишь, так буди своего боярчонка, надевай на него одежонку крестьянскую и лаптишки с оборами… Вот тебе тут все в узле припасено. Кстати сказать, у меня и для боярыни есть вести… Тоже из худых лучшенькие…
Сенька не заставил себе повторять эти слова, тотчас постучался в избу, и когда Марфа Ивановна отворила ему дверь, он попросил у нее дозволения переодеть Мишеньку в крестьянскую одежду. Марфа Ивановна ничего ему не ответила и только глубоко вздохнула, когда Сенька стал быстро и ловко раздевать разоспавшегося ребенка и заменять его боярское платье и белье грубой крестьянской домотканиной и дерюгой. Особенно было ей больно видеть, когда Сенька снял с ног Мишеньки красные сапожки и, окутав их чистыми онучами, обул ему лапти и стал обматывать темными оборами.
- Боже праведный! - воскликнула она. - До чего мы дожили? Кто бы мог этого ждать?
- Э-э, матушка! И лучше, что не ждала этого. Ждавши-то небось хуже б мучилась!.. - сказала тетка Анисья, помогавшая Сеньке обувать Мишеньку. - А я, кстати сказать, тебе весть принесла на утеху.
- Весть?! Какую? О Филарете Никитиче? - быстро спохватилась Марфа Ивановна, обращаясь к старухе.