- Поставьте злодея перед лицом римского военачальника! И пусть римлянин возьмет его и поступит с ним, как ему угодно!
Сулла взглянул на Югурту. В голубых холодных глазах врага пленник увидел беспощадность и не удивился, когда римлянин резко сказал:
- Не пора ли, варвар, ответить за все зло, которое ты причинил римскому сенату и народу?
И приказал заковать Югурту в цепи.
Зависть разъедала сердце Мария. Он не находил себе покоя. Сулла захватил Югурту! Сулла не побоялся отправиться в пасть льва и вырвать у него добычу!
Опасался, что квестор, хвастливый по натуре, будет превозносить свои подвиги, и не ошибся.
В лагере обсуждалось последнее событие. Военные трибуны, родом патриции, говорили у костров, сидя рядом с Суллою, что Нумидию завоевал Метелл, а кончил войну он, Сулла, захвативший в плен Югурту, и посмеивались над Марием, который будет праздновать чужой триумф.
- Трое должны участвовать в триумфе, если есть справедливость на земле, - волновались трибуны. И центурионы поддерживали их:
- Неуклюжий Марий никогда бы не взял царя в плен!
Слухи проникли в шатер полководца. Сперва он чуть было не сошел с ума от зависти: метался, ломая вещи; крича и ругаясь, рвал на себе волосы и не отвечал на вопросы легатов. Все для него опостылело. Слава? Она рассеялась, как дым. Тридцатилетний неженка, пьяница и развратник втерся к нему в доверие, обманул его и, похитив у него самое дорогое - удачу, умалил его подвиги и теперь похваляется у костров, что не консул, а квестор кончил войну.
- Он льстил мне, притворялся, а сам… Furcifera! Я не потерплю этого!
Кликнул легата:
- Позови Суллу!
Квестор вошел, остановился у входа в шатер:
- Ты меня звал, консул?
- Скажи, почему ты возбуждаешь воинов? Ты кричишь, что не я, а ты кончил войну!
- Позволь, - перебил Сулла, и глаза его засверкали. - Нумидию покорил Метелл, а Югурту взял я.
- Но это ложь! Кто военачальник - ты или я? Кто послал тебя к Бокху?
- Ты не соглашался… Ты снял с себя ответственность перед лицом Аида…
- Mehercle! Ты… ты… Уходи! Завтра поедешь с до несением сенату…
- Мое присутствие как квестора необходимо здесь…
- Молчать! Завтра едешь - собирайся! Сулла вышел из шатра, дрожа от негодования. "Мы посчитаемся когда-нибудь, - подумал он, - и я не посмотрю на твою миловидную Юлию… А она просила - ха-ха-ха! - чтобы я, патриций, оберегал тебя, батрака! Хорош бы я был! Нет, плебея нужно поставить на свое место".
XXVII
Марий, заочно избранный консулом второй раз, въехал в Рим на триумфальной колеснице.
Впереди шел в царской одежде и в цепях Югурта с обоими сыновьями. Лицо его было серо, а в глазах - никакой надежды.
Изредка он поглядывал исподлобья на толпившихся римлян. А кругом шептали: "Смотрите - царь…" Он слышал шепот, но делал вид, что не понимает по-римски.
Сулла шел почти рядом с ним, как бы подчеркивая, что взял царя в плен не Марий.
Стоя на колеснице, полководец дрожал от ярости.
Смертельная вражда возрастала между обоими мужами. Марий ненавидел Суллу, от не мог спокойно смотреть на него, и ему казалось, что квестор насмехается над ним. Сулла же презирал Мария как плебея и негодовал, что по римскому закону он, патриций, должен подчиняться бывшему батраку. Но как ни велика была его злоба, он умело скрывал ее под притворной веселой улыбкой и кивал друзьям и знакомым, стоявшим в толпе.
После триумфа Сулла лично отвел Югурту в Мамертинскую темницу. Они спускались, боясь поскользнуться, по узкой каменной лестнице с неровными ступенями. Тюремщик шел впереди с факелом в руке. Сыростью и затхлостью пахнуло им в лица. С мокрых стен сочилась струйками вода. Вскоре они очутились в подземелье, разделенном стеной на два помещения. Несколько человек, прикованных к столбам, подняли, гремя цепями, головы и уставились на них безумными глазами. Один что-то кричал на варварском наречии. Югурта подвернулся к нему и дико засмеялся.
Под этим подземельем находилось второе - черная яма. Лесенка была еще уже, факел шипел, готовый потухнуть от недостатка воздуха.
- Пришли? - спросил Сулла.
- Почти пришли, - ответил тюремщик. - Еще ниже находится Туллианум.
- Делайте свое дело.
Сулла смотрел с любопытством, как тюремщики тащили нумидийского царя к ледяному колодцу.
С Югурты сорвали одежду, и желтое нагое тело, костлявое, вызвало жалость даже у тюремщиков (они растерянно переглянулись и опустили глаза).
Югурта умоляюще взглянул на Суллу.
- Жить… жить.. - бормотал он, и вдруг перед ним пролетела вся его жизнь - походы, бои, дворец, жены, дети, родная Нумидия, и так захотелось свободы, что он в отчаянии заломил руки и воскликнул по-гречески: - О, спаси меня во имя всех богов! Ты можешь… Ты меня взял и имеешь право отпустить… Ты скажешь Марию так: "Югурта умер". А я буду жить… И если ты меня спасешь, я отдам тебе половину Нумидии, всех жен и детей… Мало?! Тогда бери всю Нумидию, земли вероломного Бокха, только отдай мне одного Бокха, чтобы я насытился местью и потом умер… Молчишь? Смотри, меня сейчас заживо похоронят, как согрешившую весталку! - захохотал он. - Но разве я виноват, что народ требовал от меня войны с Римом?
Сулла молчал и равнодушно смотрел, как тюремщики вырывали у него из ушей вместе с мясом золотые серьги и сталкивали его в колодец. Царь упирался, но когда его обхватили крепкие руки, он, оскалив белые зубы, горько воскликнул:
- О Юпитер, как холодна эта баня!
Югурта исчез. Из ямы донесся вопль, похожий на вой голодного волка. Отверстие завалили плитою.
- Не кормить его, - спокойно сказал Сулла, - так приказал Марий.
Выйдя из Мамертинской темницы, он направился в Субурру, чтобы навестить Арсиною, шутов и мимов.
Вдруг к нему подошел Метелл Нумидийский. Лицо его было озабочено, и он что-то шептал, как гистрион, разучивавший трагедию или комедию.
- Что с тобой? - удивился Сулла.
- Худые вести. На нас идут варвары… Разбив Цепиона и Манлия, они все ближе подступают к Италии… У сената есть сведения, что варваров науськивает на нас царь Митридат… Не успела кончиться одна война, как начинается другая… За что наказывают боги взлелеянный ими Рим? В Тринакрии опять брожение рабов, а в провинциях неспокойно: Нуцерия, Капуя и Турий готовы восстать.
Сулла усмехнулся.
- Слышишь, как вопит на форуме Сатурнин? - сказал он. - О чем - спрашиваешь? Слушай. Я повторю тебе его слова: "Участки мелких земледельцев скуплены оптиматами, и хлебопашцы изгнаны со своих земель. Они идут в город в поисках хлеба и заработка. Зажиточных семейств становится меньше и меньше. Что им делать, квириты?" Так говорит Сатурнин. И сам отвечает на свой вопрос: "Спасение, квириты, в аграрном законе Гракхов".
С форума донесся рев толпы:
- Да здравствует Сатурнин!
- Слышишь, благородный Метелл, как презренный пес возбуждает чернь? Неужели у нас нет войска, чтобы разогнать этих баранов, а зачинщика умертвить?
Но Метелл торопился в сенат на заседание, и ему некогда было беседовать с "беззаботным квестором", как величали Суллу нобили.
Когда он скрылся в толпе, Сулла, не торопясь, продолжал свой путь в Субурру.
XXVIII
Грозные вести шли из Галлии. Прибывавшие гонцы с эпистолами от должностных лиц еще больше увеличивали общее смятение: они, очевидцы событий, рассказывали о страшных варварах, разбивавших римские легионы, и утверждали, что противостоять им мог бы только опытный вождь, имя которого известно каждому легионарию.
Сенат не знал, кого выбрать. Нобили отказывались от начальствования над войсками, посылаемыми в Галлию, а популяры указывали на Мария - единственного человека, который мог бы справиться с этой трудной задачей. Метелл Нумидийский возражал против его назначения, но когда ему самому было предложено принять начальствование над войсками и он тоже отказался, заявив, что не желает вторично быть отозванным в Рим и подарить свои труды и победы какому-нибудь ставленнику популяров, - сенат, скрепя сердце, постановил послать Мария.
Но Мария не было в Риме. Раздраженный речами врагов, превозносивших Метелла и Суллу и умалявших его подвиги, честолюбивый и сварливый консул, не умевший делиться своей славой с другими, увидел однажды на руке Суллы кольцо с печатью, на которой была изображена сцена захвата Югурты Суллою. Этого было достаточно, чтобы в сердце Мария пробудилась еще большая ненависть к сопернику.
Юлия видела настроение мужа и посоветовала ему навестить родителей, а затем отдохнуть в вилле. Марий не возражал.
В Цереатах было полное запустение: деревушка почти обезлюдела, а в долине он нашел, кроме родителей, одного Виллия. Вдова Тита умерла, а дочь ее предпочла голодному существованию худший вид рабства - проституцию, позабыв, что сама некогда била и преследовала Тукцию за прелюбодеяние. Она попала не в Рим, куда стремилась, а в Капую; там она поступила в лучший лупанар и была довольна.
О родных не думала: это был сон, и напоминание о прежней жизни показалось бы ей странным.
Старый Марий и Фульциния доживали совой век на возлюбленной земле. Они ни за что не хотели расстаться с ней - матерью и кормилицей, думая в недрах долины сложить свои кости. Сын уговаривал их переселиться в его виллу: там они будут жить безбедно, оберегаемые заботами слуг. Но они не хотели его слушать.
У родителей Марий пробыл недолго. Он уехал со стесненным сердцем. Деревушки, встречавшиеся на пути, были пустынны, а в Арпине площадь усеяна безработными - людьми голодными, дерзкими и злыми.