Всего за 199 руб. Купить полную версию
* * *
Калмыки располагаются около станционных хат. У кибиток их пасутся уродливые, косматые козы. На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать, котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное вверху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее.
– Как тебя зовут? Сколько тебе лет?
– Десять и восемь.
– Что ты шьешь?
– Портка.
– Кому?
– Себе.
В черновике А. С. Пушкина:
– Поцелуй меня.
– Неможна, стыдно.
Голос ее был чрезвычайно приятен. Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины, я был и тому рад.
В черновике А. С. Пушкина:
После сего подвига я думал, что имею право на некоторое вознаграждение, но моя гордая красавица ударила меня балалайкой по голове. Калмыцкое кокетство испугало меня: я поскорее выбрался из кибитки и поехал от степной Цирцеи.
А. С. Пушкин "Путешествие в Арзрум", гл. I
* * *
При входе в бани сидел содержатель, старый персиянин. Он отворил мне дверь, я вошел в обширную комнату и что же увидел? Более пятидесяти женщин, молодых и старых, полуодетых и вовсе не одетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках, расставленных около стен. Я остановился. "Пойдем, пойдем, – сказал мне хозяин, – сегодня вторник – женский день. Ничего, не беда". – "Конечно, не беда, – отвечал я ему, – напротив".
А. С. Пушкин. Путешествие в Арзрум, II
* * *
Грузинский князь Евсевий Осипович Палавандов вспоминал: "Ежедневно производил он странности и шалости, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Всего больше любил он армянский базар – торговую улицу, узенькую, грязную и шумную… Отсюда шли о Пушкине самые поражающие слухи: там видели его, как он шел, обнявшись с татарином, в другом месте он переносил в открытую целую стопку чурехов. На Эриванскую площадь выходил в шинели, накинутой прямо на ночное белье, покупая груши, и тут же, в открытую и не стесняясь никем, поедал их… Перебегает с места на место, минуты не посидит на одном, смешит и смеется, якшается на базарах с грязным рабочим муштаидом и только что не прыгает в чехарду с уличными мальчишками. Пушкин в то время пробыл в Тифлисе в общей сложности дней всего лишь одну неделю, а заставил говорить о себе и покачивать многодумно головами не один год потом".
* * *
В честь нового наместника графа Ивана Федоровича Паскевича грузинская аристократия приготовила в Тифлисе роскошный пир. За праздничным обедом ради торжественности случая в роли пажей выступили сыновья самых родовитых фамилий. Изумление присутствующих вызывал один молодой человек, очень отличающийся от остальной публики. Среди важных персон то и дело сновала его растрепанная курчавая голова, мелькало улыбчивое лицо. Одет он был во фрак и белый жилет. Костюм его носил отпечаток более чем небрежности и даже некоторого пренебрежения к мнению светской публики. Свободный стиль вызывал толки среди разнаряженной по торжественному случаю кавказской публики. Однако, казалось, молодой человек не испытывал ни малейшего смущения, а напротив, вел себя чрезвычайно свободно и некоторым образом даже развязно: вольно подходил к высоким особам, говорил им на ухо какие-то шутки. Слушатели в свою очередь живо реагировали на сказанное: дамы бесстыдно прыскали от смеха, а господа заразительно смеялись, широко открыв рот. Молодой человек при этом за стол не садился, а продолжал закусывать на ходу и по очереди обходить чопорную публику, включая самого Паскевича. Поведение это потому казалось более чем поразительным, что даже генерал-адъютанты, состоявшие при кавказской армии, выбирали время и добрый час, чтобы попасть к главнокомандующему с докладами. Они заранее вынуждены были опрашивать адъютантов, в каком духе на этот раз находится Паскевич. А тут – помилуйте! – какой-то неопрятный господин в заляпанном жилете безнаказанно заигрывает с этим монстром и даже смешит его. Шутки, сказанные загадочным молодым повесой, долго пересказывались и обсуждались во всех аристократических кругах, и самый главный вопрос задавали себе и друг другу многие: откуда взялся, в каком звании состоит и кто он такой, смелый, веселый, безбоязненный?! Когда же ушей местной аристократии достигли сведения о том, что он – русский поэт, по местным обычаям к нему стали относиться с большей снисходительностью, однако так и не смогли выразить ему должное почтение. Поведение гостя резко шло вразрез с поведением местных поэтов, которые степенностью и важностью превосходили авторитетных ученых столицы.
* * *
Обед прошел очень весело: князь Д. А. Эристов был в ударе и сыпал остротами и анекдотами эротического пошиба. Все хохотали до упаду, один только Пушкин оставался невозмутимо серьезным и, казалось, не обращал никакого внимания на рассказы князя. Вдруг в самом разгаре какого-то развеселого анекдотца он прервал его вопросом:
– Скажи, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, какой ты советник: коллежский или статский?
– Я статский советник, – отвечал несколько смущенный князь, – но зачем понадобилось тебе это знать?
– Затем, что от души желаю скорее видеть тебя "действительным" статским советником, – проговорил Александр Сергеевич с особым ударением на слове "действительным", кусая губы, чтобы не увлечься примером присутствовавших, оглашавших столовую дружным смехом после его слов.
* * *
Генерал Стрекалов, известный гастроном, позвал однажды меня обедать, по несчастию, у него разносили кушанья по чинам, а за столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал из-за стола голодный. Чорт побери тифлисского гастронома!
А. С. Пушкин "Путешествие в Арзрум", гл. II
* * *
Михаил Владимирович Юзефович во время знакомства и общения с Пушкиным был молодым офицером. "Пушкин носил и у нас щегольской черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове, а потому солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали драгунским батюшкой", – вспоминал он впоследствии.
* * *
Однажды Пушкин в походной палатке переводил М. Юзефовичу и его брату Шекспира, зачитывая целые куски из сцен вслух. Михаил в детские годы изучал английский, но чтение Александра Сергеевича показалось ему подозрительным, мало напоминавшим английский язык. На следующий день Юзефович пригласил в гости на экспертизу Захара Чернышева, знавшего английский как свой родной язык. Пушкин начал охотно переводить Шекспира, при первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски, Чернышев громко расхохотался.
– Скажи прежде, на каком ты языке читаешь? – обратился он к поэту.
В свою очередь рассмеялся и Александр Сергеевич, объяснив, что выучил язык Шекспира самостоятельно и поэтому читает английские слова, как латинские. Самое забавное заключалось в том, что перевод трагедий Шекспира эксперт Чернышев признал правильным, а понимание языка безукоризненным.
* * *
– Признайся, душа моя Пушкин, что все-таки стыдновато торговать своими стихами? – спросил поэт и критик Плетнев у Пушкина, появившегося после ссылки в Петербурге.
– Конечно, стыдновато, – ответил Пушкин. – Но надо же как-то оплатить себе свободу.
– Мог бы взять деньги у своих крестьян. Ведь у тебя есть крестьяне.
– Конечно, мог бы. Но это еще тяжелее, чем брать деньги у книгопродавцев.
– Мог бы стать чиновником. И с неплохим жалованьем.
– Мог бы, конечно. Но это еще тяжелее, чем брать деньги у крестьян.
– Мог бы найти себе богатого мецената.
– Мог бы, конечно. Но это еще тяжелее, чем быть чиновником.
– Мог бы написать оду в честь монарха. А он бы в ответ осыпал тебя милостями.
– Мог бы. Мог бы. Но это еще тяжелее, чем получать свободу из рук мецената.
– Так что же, нет, значит, никакого выхода?
– Почему же нет? Выход есть – торговать своими стихами. Правда, это намного тяжелее, чем зависеть от монарха.
* * *
Пушкин, участвуя в одном журнале, обратился письменно к издателю с просьбою выслать гонорар, следуемый ему за стихотворения.
В ответ на это издатель письменно же уточнил: "Когда желаете получить деньги: в понедельник или во вторник, и все ли двести рублей вам прислать разом или пока сто?".
На этот запрос последовал лаконичный ответ Пушкина:
"Понедельник лучше вторника тем, что ближе, а двести рублей лучше ста тем, что больше".
* * *
Вскоре после моего выпуска из Царскосельского лицея (в 1829 году) я встретил Пушкина на Невском проспекте, который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил:
– Вы, верно, только что выпущены из лицея?
– Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, – ответил я.
– А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?
– Я числюсь по России, – был ответ Пушкина.
Из воспоминаний старого лицеиста.