Издали донёсся хрипловатый возбуждённый голос:
— Эй, есть тут кто?
И прежде чем Митрофан Ильич успел отозваться, в дверях появился высокий смуглый парень с мешком. Его форменная фуражка, помятая и замасленная до лоска, была сбита на затылок. Парень оглядел Митрофана Ильича и машинистку глазами такими чёрными, что даже белки имели кофейный оттенок. Взгляд у него был дерзкий и насторожённый, точно он взвешивал, можно ли доверять этим людям.
— Ну, признавайтесь, — спросил он резко, — где тут у вас, в банке, начальство? — Он сбросил мешок со спины, подхватил его на лету сильными руками и бережно опустил на пол. — Или все уж удрали?
Тот, что был старше, левой рукой извлёк из кармана носовой платок и стал вытирать вспотевшее лицо. Забинтованная правая висела у него на перевязи. На марле бурели пятна засохшей крови.
— Виноват, вы кто будете, товарищ? — спросил он Митрофана Ильича, с трудом преодолевая одышку и, видимо, изо всех сил стараясь говорить спокойно, вежливо.
— Корецкий, старший кассир… Но отделение банка действительно эвакуировалось. Мы с ней вот… — Митрофан Ильич запнулся, подыскивая нужное слово, и вдруг почувствовал, как вспыхнули его щеки.
Однако парень не дал ему кончить. Подняв мешок с пола, он поставил его на стол:
— Вот ты-то нам и нужен. Раз главный кассир — принимай, папаша.
Но старший едва заметным толчком локтя остановил парня, который принялся было развязывать мешок. Пытаясь изобразить на своём усталом лице вежливую улыбку, старший обратился к Митрофану Ильичу:
— Товарищ… Корецкий, ведь так я расслышал? Так уж простите, сами понимаете, в какой час встретиться привелось… Документик бы показали для верного знакомства…
Не понимая, в чем дело, Митрофан Ильич, растерянный и смущённый, полез в боковой карман. Старший из посетителей просмотрел его служебное удостоверение, протянул его молодому, тот прочитал его в свою очередь, взглядом сверил фотографию с оригиналом. И оба переглянулись.
— Ну вот и ладно, вот и отлично! — просиял старший. — Вы-то как раз нам и нужны. — И, повернувшись к молодому, распорядился: — Давай высыпай! Да поживее.
Сверкнув ослепительной, белозубой улыбкой, парень нетерпеливым движением разорвал бечёвку и, перевернув мешок, приподнял его за углы. Из брезентового, густо пропитанного мазутом, чёрного мешка, в каких паровозные бригады возят инструмент, что похуже, сверкающим потоком хлынули на письменный стол драгоценности: кулоны, браслеты, серьги, массивные портсигары, кольца, бриллиантовые колье, старинные золотые табакерки, украшенные финифтью и каменьями, перстни. Все это, рассыпавшись по зеленому сукну, загромоздило канцелярский стол. Молодой железнодорожник ещё раз дёрнул за концы мешка:
— Все! Пиши, папаша, расписку, что принял семнадцать килограммов золота и прочей драгоценной ерунды.
— И, будьте добры, поскорее, пожалуйста, — прижав пухлую старческую руку к борту кителя, попросил старший; и по манере надевать картуз, и по седой щёточке аккуратно подстриженных усов, и даже по пёстрому носовому платку, который он то и дело прикладывал ко лбу, в нем угадывался главный кондуктор. — Очень прошу, граждане, поскорее!
Митрофан Ильич и машинистка, поражённые, стояли у стола, молча глядя на груду сокровищ, остро сверкающую разноцветными огнями: он — со страхом, она — с детским любопытством.
— Откуда это у вас? — шопотом спросила девушка.
Ей никто не ответил.
— Пиши, папаша: принял семнадцать килограммов ценностей в разных штуковинах от главного кондуктора эшелона номер ноль один восемьсот десять Иннокентьева Егора Фёдоровича и от помощника машиниста Чёрного Мирко Осиповича. И всё.
Митрофан Ильич продолжал стоять в молчаливой растерянности.
— Я не имею права принять эти ценности, — наконец проговорил он. — Отделение эвакуировано, счета закрыты.