Им не только на машинку — им и на нас с вами наплевать… Ну ладно, ну их! Пусть! Что мы — плакать будем? Да? Подумаешь!
Вдруг, как-то сразу успокоившись, девушка обтёрла комочком платка слезы и следы смазанной губной помады, озорно тряхнула остриженными «под мальчишку» кудрями и решительно заявила:
— И без них расчудесно эвакуируемся! Очень мы в них нуждаемся! Вот увидите, мы ещё их догоним. У них шина лопнет. И пусть лопается, так им и надо — не забывай людей!.. Вы поможете мне нести машинку?
Девушка стала хлопотливо увязывать машинку в платок так, чтобы её можно было взвалить на плечо наперевес с объёмистым узлом. Митрофан Ильич, смотря на суетившуюся машинистку, рассеянно думал: как могло это легкомысленное существо в такой день нарядиться в яркое новое платье и надеть лакированные туфли-лодочки, точно на танцульку! Вот она, молодёжь… И все-таки как будет страшно, одиноко, когда исчезнет отсюда со своим узлом и машинкой и эта девушка — последний человек, последний осколок того привычного и бесконечно дорогого, что сегодня уходит на восток.
Машинистка связала наконец свои вещи и обернулась:
— Что вы на меня уставились? Зачем я так оделась, да? А чтобы меньше нести. Я старьё побросала, только лучшие платья взяла. А это вот на себя… А где ваши вещи? Берите их, и идём скорей. Я знаю, по какой дороге они поехали. Вот увидите: сидят сейчас, свесив ноги в кювет, а шофёр шины клеит.
— Я не пойду, — с трудом произнёс Митрофан Ильич.
— То-есть как это не пойдёте? Вы что?
Взгляд девушки показывал, что она действительно не понимала, как это можно остаться в городе, куда вот-вот ворвётся враг. Чувствуя, как горячие волны стыда заливают лицо, Митрофан Ильич опустил глаза и, стараясь выговаривать как можно твёрже, произнёс:
— Я решил остаться.
— Остаться? С фашистами?
Девушка инстинктивно отпрянула от Митрофана Ильича и, как показалось ему, даже брезгливо повела худыми плечами. Потом серые глаза снова приблизились к его лицу; в них были и недоумение, и надежда, и мольба, и требование.
— Вы ведь шутите, да?.. Ну, что же вы молчите? Пора идти.
Она произнесла все это таким тоном, что у старика не хватило духу подтвердить своё намерение.
Митрофан Ильич с удивлением смотрел на девушку. Он считал машинистку Волкову самой вздорной и легкомысленной из всех банковских сотрудниц. Печатала она, правда, быстро, грамотно, но обладала таким ядовитым характером и таким острым язычком, так любила при случае «отбрить», столько прозвищ надавала сослуживцам и столько разговоров шло о её непочтении к учрежденческим авторитетам, что Митрофан Ильич, когда доводилось ему печатать отчётные ведомости, опасливо обходил эту тоненькую, курносую, коротко подстриженную девчонку с курчавым, пшеничного цвета чубом, всегда закрывавшим её высокий упрямый лоб.
И вот теперь этот «Репей», как прозвали девушку сотрудники, смотрела на него так, что он, старый человек, не смел произнести слова, которые с такой тщательностью подготовил для объяснения с самим товарищем Чередниковым.
— Вы меня разыграли? Да?.. Вот нашёл время!.. Ну, пошли скорей, помогите мне взвалить на плечо эти узлы.
Митрофан Ильич покорно наклонился к Мусиным вещам, но тотчас же выпрямился и испуганно уставился в окно. По асфальту гулко разносился звук торопливых шагов. Двое мужчин в форме железнодорожников пересекали пустую площадь. Они на ходу читали вывески, разыскивая, должно быть, какое-то учреждение. Вот один из них, тот, что был помоложе и повыше ростом, указал на отделение банка, и оба бросились к подъезду. У молодого за спиной мотался, подпрыгивая, чёрный мешок.
Тяжёлые шаги простучали внизу по ступенькам. Хлопнула дверь.