- Нет, Андрюша. С тобой мне не страшно, а хорошо. Я за тебя боюсь… боюсь потерять.
- Видно уж такая судьба наша: мне уходить, тебе - ждать.
- Больно недолго нам с тобой погулять довелось. Ты помнишь, как мы встретились накануне Петрова дня?
- Разве я когда забуду… Только я ведь тебя раньше приметил.
- Когда? - удивилась Ульяница.
- В Иванов день. Вы тогда вот в этой роще хороводы водили, да песни пели. Про цветок иван-да-марья.
- Я помню. Верно, пели… А ты знаешь, Андрюша, почему так этот цветок назван?
- Нет.
- Тогда слушай, - тихо, почти шепотом говорила Ульяница. - Жили когда-то давным-давно молодец и девушка. Иван - да Марья. Ну, вот такие, как мы с тобой. И полюбили друг друга. А потом вдруг все узнали, что они - брат и сестрица. И люди наказали их: сделали цветком. Вот почему лепестки у этого цветка разного цвета. И зовут его иван-да-марья… А ты почему тогда не подошел ко мне?
- Сразу как-то не решился.
И они стали вспоминать о своей первой встрече накануне Петрова дня. В ту ночь парни и девки спать не ложились. Сперва провожали солнце, а вместе с ним и весну красну. Потом всю светлую ночь водили хороводы, пели, играли, ожидая восхода солнца; в этот день оно всегда горело и играло, возвещая приход лета красного.
Недалеко от них шумели листвой деревья от свежего ветерка с озера.
Ульяница прислушалась.
- Деревья шумят, - сказал Андрей, - ветер подул.
- Это они разговаривают, - тихо и таинственно проговорила Ульяница.
- Как это?
- Мне бабка старая сказывала, что деревья живые, что они тоже люди, только давным-давно жили. А теперь один раз каждое лето они переходят с места на место и разговаривают меж собою. Вот и шумят.
- Когда это бывает? - спросил Андрей.
- В ночь на Ивана Купалу, когда многие чудеса случаются.
- О чем же они говорят?
- Понять их может только тот, - кто в эту ночь сорвет цветок кочедыжника. Он в полночь распускается и горит огнем, а нечистой силой охраняется. Чтобы сорвать его, надо нечистую силу одолеть: не поддаваться искушениям ее, не откликаться на зов, даже головы не поворачивать…
А кто знает, тот сказывает, будто дубы разговоры ведут о богатырских подвигах, а березы все про любовь шепчутся.
Ульяница замолчала и они долго сидели, прижавшись друг к другу, слушая шум берез.
- Андрюша, - сказала вдруг Ульяница. - А давай мы с тобой и в разлуке разговаривать.
- Давай… - согласился Андрей. - Только ведь я от тебя далеко буду. Может, за тыщу верст. Как же говорить?
- А я придумала, как… Ты смотри на солнце, когда оно заходит. И когда оно восходит - тоже смотри. Я его тоже каждый день провожать и встречать буду. И на него глядючи, с тобой говорить. Мы с тобой через солнышко говорить будем. Понял, Андрюша?
- Понял, Ульяница, свет мой ясный, - сказал Андрей и крепко ее обнял.
Так сидели они и вели свой разговор, пока не показалась на небе узкая полоска света, но теперь уже с другой, правой стороны озера…
Первыми на призыв Федора Романовича пришли в Белоозеро со своими дружинами и ратниками племянники - белозерекие князья ближних уделов - сыновья брата Василия Романовича Сугорского: Семен Кемский, Глеб да Иван Карголомские, князья Ухтомские и Андомские, боевые дружины с Вадбала, Андопала, Кубены.
В нижних землях Сугорья по Шексне на пути ожидали Федора Романовича другие его племянники: князья Юрий Сугорский, да Афанасий Шелешпанский, дружины с Андоги, Суды, Белого Села. Великая собиралась сила…
… И вот опять на торговой площади Белоозера собрался весь городской люд. Отслужен последний молебен в церкви святого Спаса и князь Федор с духовниками вышел к воинству. Настал час прощания.
Многоголосно шумит площадь. Матери и жены, все кто остается дома, отдают воинам по обычаю предков конечное целование.
Первой подошла к Федору Романовичу жена его Федосья. В который раз, не сосчитать, за свой долгий век она, дочь великого Ивана Калиты, провожает в боевой поход своих близких. Сколько слез пролила, не ведая, воротятся ли они живыми. Отдав конечное целование мужу, княгиня обняла сына Ивана. Заплакав, она прижалась к его груди.
А рядом причитали другие женщины. Прощался Онфим-сапожник со своей женой и ребятишками. Недалеко от них стоял Кузька с отцом и матерью.
Рядом с Кузькой гнедой белоглазый жеребец с лысиной - настоящий борзоходец. Не обманул Андрей, добыл для друга в конюшне доброго коня. Да и сам Кузька добро снаряжен. На нем железная рубаха, которую вместе со шлемом и мечом получил он у княжеского оружейного ключника Пантелея. Отец мог дать ему лишь лук со стрелами, деревянный щит, обтянутый кожей, да острый засапожный нож, с которым когда-то ходил на охоту. Правда, на поясе у Кузьки висит и свой обоюдоострый, с костяной рукояткой нож, да еще кресало и шило в чехле, так необходимые в походе.
К седлу приторочена войлочная полсть для спанья и укрытия от непогоды. В седельной суме сухари, овсяная мука для толокна и прочие припасы, положенные матушкой Варварой. Глядя на Кузьку во всем этом боевом одеянии, совсем не скажешь, что он воин-небывалец. Повзрослел Кузька, посуровел даже лицом своим. Отчего и отец говорит с ним по-взрослому, как с равным.
- Чести нашей не урони, - торжественно давал Анисим последний наказ сыну. - Рода нашего не опозорь. Идешь ты на святее дело: отчину нашу и дедину от ворогов оборонять. Да не дрогнет сердце твое, да будет крепка рука твоя, когда встретишь супостата.
Анисим перекрестил и троекратно поцеловал сына. Варвара громко заплакала.
- А ты не голоси, - строго сказал Анисим жене. - Он не девка-юница, а мужик. Идет на святое дело. Благослови.
И Анисим легонько подтолкнул к Варваре сына. Тот встал перед матерью на колени. Варвара, всхлипывая и шепча молитву, повесила Кузьке на шею маленький образок Богоматери с младенцем и ладанку с травой бессмертником. Сама опустилась перед сыном на колени и, обхватив руками его белобрысую голову, заголосила вновь.
- А ну, мать, хватит. Чего заживо хоронишь. - Анисим оттащил Варвару от сына. - Ступай с Богом, сынок.
Кузька встал и земно поклонился родителям.
- Прощай, отец… Прощай, матушка…
…Андрей Хват сидел уже в седле, когда увидел идущую к нему Ульяницу. Он спрыгнул на землю. Ульяна подошла и протянула Андрею сверток.
- Прими, Андрюша, сорочицу. Сама шила для тебя.
- Спасибо, Ульяница, - поклонился Андрей.
Они, взявшись за руки, стояли и молча прощались, пока не заиграла вдруг походная труба.
Вся площадь пришла в движение. Закричали сотники, заржали кони, заголосили бабы. Сопровождаемые толпой горожан и духовниками с иконами, белозерские дружины двинулись по дороге на Старый городок к берегу Шексны.
Путь их был не близок: до самой матушки Москвы, где собиралось воинство со всех городов и уделов русских, чтобы идти потом навстречу татарским ордам, которые вел на Русь злой темник Мамай.
Москва
"И приидоша князи Белозерские, крепки суще и мужественны на брань с воинством своим".
Летословец
…Как только-только забрезжил рассвет, белозерский полк снялся с ночевки на берегу реки Клязьмы в двадцати верстах от Москвы и выступил по Дмитровской дороге в последний переход к стольному городу.
Чем ближе подходили к Москве, тем чаще попадались вдоль дороги деревеньки и села. А около полудня, окруженная холмами и горками-крутицами, березовыми рощами да ремесленными слободками, открылась перед белозерцами Москва - стольный град всея Руси.
По высокому берегу Неглинной тянулся длинными улицами Великий московский посад, а еще выше над ним и над всей этой землей величаво возвышался кремлевский холм, опоясанный белокаменной стеной. На холме в густой зелени деревьев поблескивали золотом верха церквей и теремов.
- Ух ты, Господи, красота-то какая, - восхищенно произнес Кузька, остановив коня и сняв шапку.
- Москва… - коротко сказал ехавший рядом Онфим.
По широкому наплавному мосту перешли Неглинную. Завершив многоверстный путь, белозерский полк разбил стан на окраине московского посада, на Васильевском лугу.
Князь Федор с воеводами отправился в Кремль к великому князю Дмитрию. Воины отдыхали после трудного перехода, расседлывали коней, разводили костры.
Дядька Онфим, Кузька и Андрей Хват, ставший теперь их десятским, умывшись и прибравшись, пошли смотреть Москву.
По обеим сторонам извилистой, мощеной тесаными плахами Никольской улицы, на которую ступили белозерцы, тянулись высокие бревенчатые частоколы, за которыми стояли дворы москвичей с рубленными избами, колодезными журавлями, амбарами, мыльнями, огородами. Народу на улице было много: Москва проснулась от полуденного сна. Стучали по мостовой колеса телег. Пеший и конный люд двигался по Никольской в сторону Кремля и от него.
На перекрестках и в тупиках во множестве стояли деревянные церковушки, увенчанные маленькими главками. Чем ближе подходили белозерцы к Кремлю, тем оживленнее становилось на улице. Вот в конце ее показалась часть белой кремлевской стены с башней, а когда улица кончилась, то они остановились изумленные: вся огромная площадь между посадом и Кремлем была заполнена народом, уставлена возами и лавками.
От края площади, где белозерцы находились, другого края даже не видно было. Вся эта огромная толпа людей разговаривала, двигалась, кричала.