Художник мастерски изобразил, Как грек обман свой затаил умело: Брел он спокойно, взор спокоен был, Он словно рад был, что так худо дело... Лицо ни вспыхивало, ни бледнело Румянец не твердил здесь о грехах, А бледность - что таится в сердце страх.
Но, дьявол убежденный и отпетый, Он принял облик светлой доброты, Так затаив все зло в глубинах где-то, Что трудно было распознать черты Предательства, коварства, клеветы... Безоблачность - не признак урагана, И мы не ждем от святости обмана.
Столь кроткий образ мастер создал нам, Изобразив предателя Синона! Ему доверясь, пал старик Приам, Его слова лавиной раскаленной Сожгли дворцы и башни Илиона, И в небе рой мерцающих светил О зеркале низвергнутом грустил.
Она картину ясно разглядела И мастера за мастерство корит... Синона образ ложен - в этом дело: Дух зла не может быть в прекрасном скрыт! Она опять все пристальней глядит, И, видя, что лицо его правдиво, Она решает, что картина лжива.
"Не может быть, - шепнула, - столько зла В таком... - и тут запнулась, - в кротком взоре". Вдруг тень Тарквиния пред ней прошла, И ожило пред ней воочью горе. И, помня о неслыханном позоре, Она твердит: "Поверить нету сил, Чтоб этот облик зло в себе таил!"
Как здесь изображен Синон лукавый И грустен он, и кроток, и устал, Как бы от бедствий еле жив он, право, Так предо мной Тарквиний и предстал. Что он злодей - искусно он скрывал... И, как Приам, так приняла его я, С приветом, - и моя погибла Троя!
Смотри, как вздрогнул сам Приам седой, Увидев слезы лживые Синона! Приам, ты стар, но где же разум твой? В любой слезе - троянцев кровь и стоны, Не влага в них, а пламень раскаленный... Ты сжалился, но эти жемчуга Сжигают Трою, как огонь врага.
Подобный дьявол вдохновился адом: Весь в пламени, дрожит, как вмерзший в лед, Здесь лед и пламень обитают рядом... В противоречьях здесь единства взлет Безумцам это льстит и их влечет: Такая жалость вспыхнула в Приаме, Что Трою сжечь сумел Синон слезами".
Теперь же злоба и ее берет... Она, теряя всякое терпенье, Синона яростно ногтями рвет, С тем гостем злым ища ему сравненье, Кто к ней самой внушил ей отвращенье... Но вдруг опомнилась - а мстит кому? "Вот глупая! Не больно же ему!"
Отхлынет скорбь и снова приливает... Как тягостна ей времени река! То ночь мила, то день ее пленяет, Но долог день и ночь не коротка... Как время тянется, когда тоска! Свинцово горе, но ему не спится, В бессонной ночи время лишь влачится.
Итак, все это время провела Лукреция, картину созерцая... От собственных несчастий отвлекла На краткий срок ее беда чужая, Она следит, о горе забывая... Мысль о страданьях ближних, может быть, Способна облегчить... А излечить?
И вот уж снова здесь гонец проворный, Со свитой мужа он привел домой. Лукреция стоит в одежде черной, Глаза повиты синею каймой, Как полукругом радуги цветной... И слез озера в синеве туманной Не снова ль предвещают ураганы?
Все это видит горестный супруг, Жене в лицо глядит он с изумленьем: Ее глаза красны от слез и мук, Их ясный свет как будто скрыт затменьем... Объяты оба страхом и смятеньем Так, в дальних странах друга встретя вдруг, Ему в глаза глядит с тревогой друг.
Он взял ее безжизненную руку И говорит: "Какая же беда Обрушилась и обрекла на муку? Румянец где? Ведь он блистал всегда! Исчезло и веселье без следа... Поведай, милая, свои печали, Чтобы мы вместе прочь их отогнали!"
Вздохнула трижды в горести она В несчастье трудно вымолвить и слово... Но наконец она начать должна, И вот поведать им она готова, Что честь ее в плену у вора злого... А Коллатин и все его друзья Рассказа ждут, волненье затая.
И лебедь бледный скорбно начинает Последний перед смертью свой рассказ: "Беда, где уж ничто не помогает, Понятней станет в двух словах для вас.