Белая долина облита матовым сиянием. Вершины, закованные в снежный панцирь, дымятся. Там, наверху, ветер раздувает снежные хвосты.
А здесь, на дне долины, тихо. Ребристые заструги бороздят замерзшую пустыню. Все бело вокруг: долина, горы, небо; белесая морозная дымка сгустилась в распадах. Лишь черноватые яранги нарушают нестерпимую белизну.
Скинув рубашку, растираюсь колючим снегом. Кожа горит, мороз обжигает, стынут пальцы. Полотенце затвердело, хрустит…
Вдруг из яранги вышла Геутваль. Меховой комбинезон полуоткинут, крепкое смуглое тело обнажено до пояса.
С любопытством Геутваль наблюдает мою снежную процедуру. Затем решительно шагает в сугроб и принимается растирать снегом лицо, оголенные руки, бронзовую грудь.
Из яранги вышла Эйгели и замерла в удивлении.
- Какомэй! Что делаешь, бесстыдница?! Перестань скорее…
Геутваль своенравно мотнула головкой..
- Простудишься, дикая важенка! На, возьми. - Я протянул Геутваль полотенце.
Геутваль засмеялась, схватила полотенце и стала неумело растираться. Ловко накинула на голые плечи меховой керкер и вернула мне полотенце, изрядно потемневшее.
И вдруг я понял: девушка никогда не умывалась. Позже я узнал, что обитатели диких стойбищ Анадырских плоскогорий не мылись вовсе, называя себя потомками "немоющегося народа".
Чай мы пили втроем: Эйгели, Геутваль и я. Гырюлькай и Ранавиаут ушли к стаду. Тынетэгин отсыпался в сдоем пологе после ночного дежурства.
Я сказал Геутваль, что поеду встречать своих товарищей, везущих в стойбище товары.
Девушка взволновалась, заерзала и заявила, что не останется в стойбище одна.
- Тальвавтын обязательно приедет, силой забирать к себе будет. Очень плохой старик - все равно - волк! - воскликнула она, драматически заломив руки. - Возьми меня с собой!
Ее решительное заявление смутило меня. Костю с караваном я рассчитывал встретить далеко за Голубым перевалом. В ледяной трубе ущелья можно было заморозить Геутваль. Но больше всего меня смущала перспектива предстоящего ночлега в палатке наедине с девушкой. Юная охотница незаметно завладевала моей душой.
- Буду тебе пищу готовить, одежду чинить в пути… - решительно проговорила она.
Я молчал, не зная, что ответить.
"Но ведь Геутваль действительно нельзя оставить в стойбище на произвол судьбы. Тальвавтын может нагрянуть каждую минуту и увезет к себе…" - подсознательно искал я оправдание уже созревшему решению.
- Ладно, поедем вместе, только одевайся потеплее, - махнул я рукой.
Геутваль обрадовалась, глаза ее вспыхнули торжеством. Наскоро допила чай с печеньем, проглотила кусочки мороженой оленины, достала свой маленький винчестер, повесила на шею мешочек с патронами, вытащила теплую кухлянку, ремень с ножнами.
Быстро увязали нарту. Геутваль опять устроилась позади, уцепившись за мой пояс. В душе я проклинал своенравную девчонку, и все же… я охотно принял ответственность за ее судьбу, мне приятно было оберегать ее от всех опасностей и бед…
Собаки, повизгивая, мчались по вчерашнему следу. Не прошло и часа, как мы очутились у перевала. Белый желоб, где я встретил Геутваль, круто поднимался вверх к скалистой зияющей щели на гребне. Снизу, со дна долины, высоченные стены ущелья казались крошечными, а грозные снежные карнизы безобидными козырьками.
Ущелье дымилось снежной поземкой, и я невольно поежился, представив обжигающий ледяной вихрь, дующий наверху в обмерзшей каменной трубе.
- Олени! - пронзительно закричала Геутваль.
Я затормозил, вонзив остол в наст. Высоко-высоко из щели перевала высыпались в белую ложбину темные черточки, как будто связанные незримой нитью. Ущелье выстреливало и выстреливало связками, нарт.
- Караван!
Неужели Костя и Илья успели осилить длинный путь?! Ведь я оставил караван далеко за перевалом, у границы леса по Анюю. Растянувшись бесконечной цепочкой, оленьи нарты скользили вниз по белому желобу быстрее и быстрее.
Пришлось поскорее убираться с дороги. Псы уже водили носами, чуя приближающихся оленей.
Гоню упряжку к противоположному краю долины. Там опрокидываю нарту, ставлю на прикол, и, награждая собак тумаками, вместе с Геутваль вцепляемся в потяг.
Вереница оленьих нарт скрылась в глубине перевальной ложбины.
Затем из белых ворот распадка вылетают первые олени. Впереди на легковой нарте мчится Костя - большой, рыжебородый, в заиндевевшей одежде. За ним тянется длиннющая связка нарт.
- Ну и сорвиголова!
Только он мог решиться на быстрый спуск с грузовыми нартами с незнакомого перевала.
Костя гонит упряжку во всю прыть, освобождая дорогу следующей связке каравана, управляемой Ильей.
Заметив собак, Костя круто завернул оленей и остановил свою связку поодаль от нашей упряжки.
- Гром и молния! - рокотал он, соскальзывая с нарты. - Вадим, Вадимище, жив?!
Он бежал к нам, перепрыгивая заструги. Собаки, натягивая постромки, хрипели, лаяли, визжали: они узнали Костю. Лицо его раскраснелось, борода, усы, брови обледенели.
Геутваль растерянно смотрела на бородатого вели: кана, тискающего меня в медвежьих объятиях.
- Ух, и гнали по твоему следу! Слабых оленей бросали. Думали, прихлопнут тебя тут, как куропатку… А это что за чертенок?!
- Дочь снегов, прошу любитьи жаловать, пастушка Тальвавтына.
- Тальвавтына? Ты видел Тальвавтына?! Етти, здравствуй, - кивнул Костя девушке.
- И-и… - чуть слышно ответила присмиревшая Геутваль.
Из ложбины вылетела в долину длинная вереница нарт. Ее благополучно спустил с перевала Илья. Сгорбившись, старик сидел на своей легковой нарте, весь запорошенный снегом. Долину заполнили груженые нарты и олени.
Илья подошел неторопливо, сдерживая волнение. Он уже успел закурить свою трубочку. Я обнял старика.
- Хорошо… жива Вадим… правильно, - бормотал он,_смахивая с покрасневших век слезинки. - Эко диво! Откуда девка взялась?
Ох и вовремя друзья подоспели! Теперь я не один. Я вступал в царство Тальвавтына рука об руку с верными друзьями, с армадой нарт, доверху груженных драгоценными в этой позабытой стране товарами…
К стойбищу подъехали засветло. Я мчался впереди на собаках. За мной следовали Костя и Илья. Замыкала шествие Геутваль. Она выпросила у Ильи целую связку нарт и управлялась с ними не хуже мужчины.
Ну и шум мы подняли в стойбище! Из яранг выбежали Гырюлькай, Тынетэгин и Эйгели. Нарты подходили и подходили. Оленей распрягали сообща, сбрасывали лямки и пускали на волю. Уставшие животные брели к ближней сопке, где паслись ездовые олени стойбища.
Тесной компанией собрались в пологе Гырюлькая. Костя, сбросив кухлянку в чоттагине, блаженно потягивался. Илья, разоблачившись, уселся на шкурах, спокойно посасывая трубку. Геутваль примостилась рядом со мной на шкуре пестрого оленя. Она не отходила от меня ни на шаг.
- Ну и везет же тебе, Вадим, - усмехнулся Костя. - Дон-Кихот с верным оруженосцем…
- Что говорит "рыжебородый"? - встрепенулась, Геутваль.
- Говорит: ты все равно олененок, а я важенка. Геутваль прыснула и смутилась..
Эйгели поставила на низенький столик блюдо дымящейся оленины, я развязал рюкзак - уставил стол яствами и стал рассказывать Косте о ночном посещении помощников Тальвавтына и неудавшемся похищении Геутваль.
И тут, в чоттагине что-то брякнуло и загремело, полог заколебался. Появился Тынетэгин, бледный и встревоженный.
- Тальвавтын едет! - хрипло крикнул юноша. Поднялся переполох. Толкаясь, мы ринулись из яранги. К стойбищу мчалась одинокая упряжка белых оленей. Человек на легкой нарте бешено погонял их. Беговые олени неслись вихрем, разбрасывая комья снега.
Приезжий круто затормозил перед ярангой. Гырюлькай, сгорбившись, вышел навстречу гостю. - Етти, о, етти…
- Эгей, - отрывисто ответил гость.
Гырюлькай согнулся в три погибели, распрягая белых оленей. Я не верил глазам: перед нами стоял сухопарый, длинноногий человек в щеголеватой кухлянке, с лицом, иссеченным морщинами, с редкой заостренной бородкой. Тот самый, что преграждал путь нашему Снежному крейсеру на далеком берегу Чаунской губы.
Приезжий с напускным безразличием оглядывал армаду грузовых нарт. В глазах его мелькнула тревога.
- Здравствуй, Тальвавтын, - протянул я ему руку. Глаза старика вспыхнули и погасли: он узнал меня.
Небрежно прикоснулся рукавицей к моей ладони.
- Однако не прошли сюда твои железные дома?.. - язвительно спросил он по-русски, кивнув на загруженные нарты.
- Больно далеко живете…
Гырюлькай встречал Тальвавтына как почетного гостя. Усадил в пологе рядом со мной на шкуре пестрого оленя. Геутваль не ушла к женщинам и пристроилась тут же - у моих ног. Вся ее напряженная фигурка выражала дерзкое упрямство. Она словно не замечала Тальвавтына, всем своим видом выражая, что новые друзья не дадут ее в обиду.
На Гырюлькая жалко было смотреть. Старик сник, сгорбился, робко и виновато поглядывал на Тальвавтына. Тынетэгин сидел с каменным лицом, и лишь посеревшие скулы выдавали его волнение.
Я задумался. История с Геутваль могла поссорить нас с Тальвавтыном и, может быть, сорвать все предприятие с закупкой оленей. Но оставить девушку без защиты, на произвол судьбы мы не могли. Как спасти ее, не нарушая дипломатических отношений с властным стариком?
Тальвавтын невозмутимо пробовал печенье, сгущенное молоко, консервированный компот, джем, шоколад, хорошие конфеты…
Костя раскупорил флягу с неприкосновенным запасом и разлил всем понемногу спирта.