Всего за 164 руб. Купить полную версию
65. "Ну, дальше: что же вы проповедуете?" - "Мы", говорит паломник, "не проповедуем; мы всего лишь по-дружески беседуем кое с кем о вещах Божественных: например, после обеда с некоторыми людьми, которые нас позовут". - "Но", говорит монах, "о каких же вещах Божественных вы беседуете? Ведь как раз это мы и хотим узнать". - "Мы беседуем", говорит паломник, "то об одной добродетели, то о другой, и хвалим её; то об одном пороке, то о другом, и порицаем его". - "Вы не учёны", говорит монах, "а беседуете о добродетелях и о пороках! А ведь беседовать об этом можно лишь двумя способами: или от учёности, или от Святого Духа. Не от учёности; значит, от Святoгo Духа?" - Тут паломник несколько насторожился, поскольку ему не слишком то пришлось по душе такая манера рассуждать. Помолчав немного, он сказал, что не нужно больше говорить об этих предметах.
Но монах настаивал: "Ведь нынче столько заблуждений, от Эразма и стольких других, обманувших целый мир - а Вы не хотите объяснить, о чём говорите?"
66. Паломник сказал: "Отец, я не скажу больше того, что уже сказал, если не окажусь перед своими настоятелями, которые может обязать меня к этому". До этого <доминиканец> спросил, почему Калисто пришёл в такой одежде (а на нём был короткий саян , на голове - большое сомбреро, в руке - посох, а на ногах - ботинки почти до середины икр). И, поскольку он был очень крупным, выглядело это ещё нелепее. Паломник рассказал ему о том, как в Алькале их задержали и велели им одеваться как студенты, а этот его товарищ из-за сильной жары отдал свою лобу одному бедному клирику. Тут монах как-то сквозь зубы <процедил>, выказывая своё недовольство: "Charitas incipit a se ipso" .
Далее, возвращаясь к этой истории: суприор, не сумев вытянуть, из паломника ни слова, кроме сказанного, говорит: "Тогда оставайтесь здесь, а мы уж добьёмся того, что вы заговорите". И тут все монахи уходят в некоторой спешке. Паломник первым спросил: хотят ли <монахи>, чтобы они оставались в этой часовне - или же <монахам> хотелось бы, чтобы они оставались в каком-то другом месте. Суприор отвечал, чтобы они оставались в часовне. Затем монахи заперли все двери и, видимо, переговорили с судьями.
Двое <товарищей> провели в монастыре три дня (за всё это время никто из блюстителей правосудия ничего им не сказал) и обедали с монахами в рефектории. Почти всегда их комната была полна монахов, приходивших посмотреть на них. Паломник все время говорил о том же самом, что и всегда, и среди монахов про изошло что-то вроде раскола: многие не скрывали того, что он произвёл на них сильное впечатление.
67. По прошествии этих трёх дней пришёл нотариус и отвёл их в тюрьму. Но поместили их не внизу, с преступниками, а в помещении наверху, где была страшная грязь, поскольку дом это был старым и нежилым. Их обоих посадили на одну и ту же цепь, приковав каждого за ногу. Цепь крепилась к столбу, стоявшему посреди дома, а длиной она была в десять или тринадцать пядей. Поэтому всякий раз, когда один хотел что-нибудь сделать, нужно было, чтобы к нему присоединился другой. Всю эту ночь они бодрствовали. На другой день, когда в городе узнали об их аресте, им в тюрьму передали то, на чём можно было спать, а также всё необходимое - в изобилии. Всё время приходило множество народу, Чтобы навестить их, и паломник продолжал упражняться в беседах о Боге, и т. д.
Бакалавр Фриас пришёл допросить каждого из них по отдельности, и паломник отдал ему все свои бумаги, на которых были Упражнения, чтобы их рассмотрели. Когда их спросили, есть ли у них товарищи, они ответили "да" и <указали>, где они находятся. Тут же по распоряжению бакалавра туда пошли <люди> и привели в тюрьму Kácepeca и Артёагу, но оставили <в покое> Хуанико, ставшего впоследствии монахом . Однако поместили их не наверну, имеете с двоими <их товарищами>, а внизу, где были обычные заключённые.
И на сей раз <паломник> не захотел взять ни адвоката, ни Поверенного.
68. Через несколько дней его вызвали к четверым судьям: трое были докторами - Санктисидоро, Паравиньяс и Фриас , - а четвёртый - бакалавр Фриас. Все они уже видели Упражнения. Тут ими стали задавать ему множество вопросов: не только об Упражнениях, но и по теологии - verbi gratia , о Троице и о Таинстве, как он понимает эти пункты. Сначала он произнёс что-то вроде предисловия, но, когда судьи приказали, он говорил так, что придраться им было не к чему.
Бакалавр Фриас, который в этих вопросах оказался дотошнее всех остальных, спросил его также об одном казусе из канонического права. На всё это <паломник> должен был отвечать, а он всегда прежде всего говорил, что не знает, что говорят об этих предметах доктоpа. Затем ему велели, чтобы он разъяснил первую заповедь так, как он её обычно разъясняет. Он начал разъяснения и так задержался <на этом>, столько сказал о первой заповеди, что у них уже не было охоты расспрашивать его дальше. Перед этим, когда говорили об Упражнениях, они очень настойчиво выспрашивали об одном - единственном пункте, который стоит там в самом начале: когда мысль является простительным грехом, а когда - смертным . А дело было в том, что он, будучи необразован, брался определять это. Он отвечал: "Верно это или нет - там видно будет (allá lo determinará); если же не верно - осудите это". В конце концов они, так ничего и не осудив, удалились.
69. В числе многих людей, приходивших поговорить с ним в тюрьме, пришёл однажды дон Франсиско де Мендоса, который теперь, говорят, кардинал в Бургосе , а с ним пришёл и бакалавр Фриас. Он по-дружески спросил <паломника>, как тот чувствует себя в тюрьме и удручает ли его то, что он находится в заключении, и тот ответил: "Я отвечу то, что ответил сегодня одной сеньоре, которая говорила слова сочувствия, видя меня в заключении. Я сказал ей: "Тем самым Вы показываете, что не хотите попасть за решётку ради любви к Богу. Неужели тюрьма кажется Вам такой уж бедой? А я говорю Вам, что не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи, которых я не желал бы ради любви к Богу"".
В это время случилось так, что все заключённые бежали из этой тюрьмы, а двое товарищей <паломника>, бывшие с ними, не убежали. Когда утром их обнаружили при открытых дверях, их одних, и больше никого - это дало всем хороший урок и вызвало много разговоров в городе, так что им тут же отвели под тюрьму целый особняк, стоявший поблизости.
70. Через двадцать два дня, проведённых ими в заключении, им зачитали судебное решение , которое было таким: не обнаружено никакой ошибки ни в их жизни, ни в их учении; они могут
Не сыщутся в Саламанке такие кандалы и такие цепи которых я не желал бы ради любви к Богу (§ 69).
делать то же, что делали раньше, преподавать учение и беседовать о Божественном, но с тем условием, чтобы никогда не определять: вот это смертный грех, а это простительный - пока не пройдут четыре года, за которые они лучше выучатся.