А Петропавел вдруг начал ощущать в себе сильные перемены. Глазом, из которого выпало бревно, он видел мир совсем не так, как прежде. Ничто в его знакомых уже не казалось ему странным: ни размалеванная пустота на лице Белого Безмозглого, ни колебания в возрасте у Старика-без-Глаза, ни даже постоянно-переменный рост Гуллипута, ни повадки Шармен, уже страстно лобзавшей Ой ли-Лукой ли… А вот что это за неизвестное лицо – длинное и худое, похожее на лошадиную морду страшной доброты?
– Разрешите представиться… – начал Петропавел, как образцовый незнакомец.
– Представлялись уже, – проворчали в ответ. – Раньше ты меня просто не видел: у тебя бревно в глазу было. Таинственный Остов.
Петропавел бросился к нему на шею, а тот, отстраняясь, бурчал:
– Довольно… Ты же не Шармен, ей Богу!
Между тем все вокруг увлеклись уже общим делом, больше не обращая на Петропавла внимания. Они подвязывали к выпавшему из его глаза бревну толстые канаты, чтобы отнести это бревно в надлежащее место и там учредить, как понял Петропавел по отдельным возбужденным возгласам, "Мемориальный Музей Бревна, Убивавшего Муравья-разбойника". Петропавла насторожила форма причастия: это было причастие несовершенного вида.
– Почему в названии вы употребляете причастие несовершенного вида? – обратился он к суетившемуся поблизости Гному Небесному.
– Потому что по отношению к несовершенным действиям употребляются глаголы и причастия несовершенного вида, – ответил эрудированный Гном. – А в данном случае никакого действия совершено не было.
– Что значит "не было"? – растерялся Петропавел, – когда "было"? Я ведь убил Вашего Муравья-разбойника и спас вас от плена и гибели!
– А ты всегда лезешь не в свое дело, мешая истории развиваться естественным образом. И мы уже к этому привыкли, – походя отчитал его Гном Небесный. – К счастью, здешние события не зависят от тебя, так что ты не убил, а убивал, не спас, а спасал… то есть события происходить-то происходили, да не произошли. Муравей-разбойник жив и, даст Бог, здоров, только уж теперь долго не появится из своей ЧАЩИ ВСЕГО. А наш священный ужас – он, как водится, неизбывен, – стало быть, ничто не изменилось. Правда, у тебя из глаза наконец выпало бревно, но это твои проблемы… У нас же, как говорится, и волки сыты, и овцы в теле.
– А чему вы все тогда радовались? – спросил Петропавел.
– Жизни… – развел ручками Гном Небесный. – Вечной жизни и… многообразию форм ее проявления. Не понимаю, что тебя тут смущает.
– Зачем же вам в таком случае мемориальный музей? Ведь мемориальный музей – это увековечивание памяти о ком-то умершем… Но у вас, получается, никто не умер!
– Какой-какой музей? – переспросил Гном Небесный. – Произнеси-ка это слово по слогам!
– Ме-мо-ри-аль-ный…
– Мы такого музея не учреждаем. Мы учреждаем музей Мимо-реальный. У нас тут все мимореапъное. – И Гном Небесный стремглав полетел вслед за остальными, уже тащившими на канатах мимореальное бревно.
Петропавлу ничего не оставалось делать, как отправиться своей дорогой. Чтобы не думать о случившемся, он снова стал напевать, правда теперь уже совсем безобидную песенку:
Жил был у бабушки –
смерть от глюкозы!
Вот как, вот как –
смерть от глюкозы!
Он хотел задуматься над горькой судьбиной неизвестно откуда взявшейся в песне жирной бабушки, выкинуть из песни которую оказалось невозможно, но задуматься не успел, потому что внезапно стемнело. Сделалось как-то жутковато, и, чтобы убедить себя в том, что бояться нечего, Петропавел громко крикнул в темноту:
– Ау-у-у!
–Уа-а-а! – тут же раздался в ответ детский плач.
Петропавел вздрогнул: детского плача он как-то совсем не ожидал. Не хватало только наткнуться на конверт с грудным младенцем! Он осторожно двинулся в направлении плача, внимательно глядя под ноги. Плач стих. Петропавел остановился: может быть, ребенок не один, может быть, он с матерью? Тогда глупо к нему идти. Не пойду.
– Уа-а-а! – снова донеслось спереди.
– Это я зря, едва ли… – громко сказал Петропавел себе и услышал из тьмы:
– Слесаря вызывали? – причем голос был хриплым.
Вопрос озадачил Петропавла. Не вполне понятно было, как мог оказаться ночью в поле слесарь и что с этим слесарем тут делать… Вероятно, к тому же у слесаря был с собой ребенок. А может, это не слесарев ребенок и слесарь просто украл у кого-нибудь ребенка?
М-да, диковатые мысли приходят нам в голову по ночам…
– Мы не вызывали слесаря! – строго ответил Петропавел, нарочно употребив множественное число: для острастки, и еще более строго спросил: – Слесарь, это Ваш ребенок или нет?
– Дед! – отозвался слесарь.
Петропавел не поверил слесарю. Можно, конечно, допустить, что он тут со своим ребенком и дедом, но плакал явно не дед, а ребенок!
– Почему же тогда у деда детский голосок? – не отдавая себе отчета в глупости происходящего диалога, полюбопытствовал Петропавел.
– Дед сам невысок! – Кажется, слесарь был балагуром.
Тогда Петропавел, стараясь, чтобы голос его прозвучал особенно мужественно, решил все-таки внести ясность в положение дел.
– Вот что, слесарь, – сказал он. – Все это очень странно. Почему Вы явились сюда с семьей? Может быть, Вы кто-то другой, а не слесарь?
– Дорогой, я не слесарь! – ответил слесарь.
– Вы надо мной издеваетесь?
– Раздевайтесь!
Тут Петропавел несколько струхнул. Прозвучавший в темноте приказ напоминал начало разбойничьей сцены.
– Вы, что же, серьезно? – спросил Петропавел. На сей раз ответ был уж и вовсе невразумительным:
– Вы тоже Сережа.
Петропавел задумался, почему это он Сережа и кто тут еще Сережа, кроме него, и примирительно пробормотал:
– Наверное, Вы отчасти правы… В какой-то степени каждый из нас Сережа, а если так, то, должно быть, и я, как другие, тоже немножко Сережа ("Что я несу? – думал он. – Это просто бред сумасшедшего!"). Я рад, но мне очень…
– Оратор, короче! – оборвали из тьмы.
Петропавел умолк, ожидая худшего. Худшего не происходило.
– Тут кто-то спрятался! – игриво произнес он, несмотря на то, что душа ушла в пятки и не возвращалась.
– Никто тут не стряпает, – ответили ему. – Стряпать тут не из чего. Это АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ. В нем не растет ничего, кроме ассоциаций.
– АССОЦИАТИВНОЕ ПОЛЕ? – повторил Петропавел и вдруг напрямик спросил:
– Простите, с кем я все-таки говорю?
– Хрю-хрю! – раздалось над полем.
– Там у Вас еще и поросенок?
– Нет, – в голосе появилась усталость. – Поросенок прибывает в шесть ноль-ноль.
– Куда прибывает?
– К третьей окраине поля. Тут все очень продумано: первая окраина охраняется Дамой-с-Каменьями. Ко второй окраине в шесть ноль-ноль прибывает Паровоз, к четвертой – там начинается ОЗЕРО РИСА – Пароход, а к третьей – Паросенок. Тут три вида парового транспорта.
– Паросенок… – задумчиво проговорил Петропавел и признался: – Никогда не слышал о таком транспорте.
– Не думай, что ты слышал обо всем, что происходит в мире, – посоветовали из тьмы. – Это самое банальное заблуждение.
– Ну да!… – вокликнул вдруг Петропавел. – Я вспомнил: даже выражение есть одно странное – "класс езды на Паросенке". Я никогда его не понимал.
– Вот видишь, и выражение есть!
– Но все-таки с кем я разговариваю? Это я к тому, что Таинственный Остов тоже сначала был не виден, а потом… виден стал.
Во тьме вздохнули:
– Меня ты никогда не увидишь. Я Эхо. Странно, что ты до сих пор этого не понял.
– Эхо? – Простота разгадки потрясла Петропавла.
– Ты что-нибудь имеешь против?
– Да нет… Я только привык думать, что Эхо лишь повторяет чужие слова – даже не слова, а окончания слов.
– Интере-е-есно, – обиженно протянуло Эхо, – на основании чего же ты привык так думать? Отвыкни!… Повторяет слова не Эхо, а попугай. Не надо путать Эхо с попугаем.
– Извините меня… – Петропавел сконфузился. – Дело в том, что всегда, когда я раньше слышал Эхо…
– Раньше ты, наверное, плохо слышал, – посочувствовали в ответ.– Эхо никогда и ничего не воспроизводит в том же самом виде, в котором получает. Точность – въедливость королей, и точность скучна. "Ау" – "уа", "Вы, что же, серьезно?" – "Вы тоже Сережа", "Я рад, но мне очень…" – "Оратор, короче!" – если это и повторы, то творческие: пусть довольно бедные, но ничего более интересного ты не произнес. Повтор хорош тогда, когда он смысловой: просто пересмешничать – глупо… Ну-ка, скажи что-нибудь, да погромче!
– Э-ге-ге-гей! – охотно заорал Петропавел.
– Спаси-ибо, – уныло протянуло Эхо. – И что прикажешь с этим делать?.. Вот тебе наглядный пример автоматического речепроизводства: в подобных ситуациях люди всегда кричат "ау" или "эге-ге-гей!" – чисто механически, не отдавая себе в этом отчета. Язык владеет человеком… – Эхо вздохнуло.
– Человек владеет языком! – с гордостью за человека сказал Петропавел.
Эхо хмыкнуло.
– На твоем месте я не делало бы таких заявлений: право на них имеют очень немногие. Большинство же просто исполняет волю языка, подчинено его диктатуре и – бездумно пользуется тем, что язык подбрасыввает. Мало кто способен на преобразования.