Этот механизм интроекции утраченного объекта и расщепления Эго, как защиты от утраты объекта, подвергается воздействию ряда условий, которые Фрейд описал и суммировал следующим образом: (1) для того, чтобы выбор объекта регрессировал к нарциссической идентификации, катексис объекта должен быть слабым и, преимущественно, нарциссическим; (2) для того, чтобы стала возможной интроекция утраченного объекта, либидо должно регрессировать к оральной или каннибальской фазе, на которой силы амбивалентности трансформируют любовь к объекту в идентификацию с ним; ненависть обращается на этот замещающий объект. Так, садистические тенденции в отношении объекта обращаются против самого субъекта. Фрейд указывал, что садизм, обращенный против самого субъекта, в то же время бессознательно продолжает направляться значимому лицу из непосредственного окружения:
Обычно пациентам удается отомстить объекту, который является первопричиной, с помощью окольного пути самонаказания и мучения любимого лица своей болезнью; они обращаются к этим средствам во избежание необходимости открыто выражать свою враждебность по отношению к нему (1917е [1915], р. 251).
Обращение садизма против себя объясняет, почему меланхолики совершают суициды. Относительно мании Фрейд обнаружил, что это попытка прийти к условиям того же комплекса, что и при меланхолии, жертвой которой становится Эго, поскольку при мании удается овладеть этими переживаниями или оттолкнуть их (p. 254).
Некоторые неясности у Фрейда
Интуитивная догадка Фрейда действительно является проявлением его гения: когда депрессивный человек говорит "я ненавижу себя", на самом деле он говорит "я ненавижу тебя". Это утверждение наполнено бессознательной ненавистью к любимому объекту. На мой взгляд, эта ценная клиническая интуиция не была полностью понята, и до сих пор психоаналитики недостаточно эффективно применяют ее в практике интерпретаций переноса.
Вероятно, как отмечали некоторые авторы, это связано с определенными неясностями в более поздних формулировках Фрейда. Действительно, читая поздние работы Фрейда, мы можем это обнаружить: некоторые формулировки вполне определенны – например, когда он помещает идентификацию с утраченным объектом в отщепленную часть Эго, которая противопоставляется другой части, а другие формулировки, наоборот, двусмысленны. Например, можно оправданно задаться вопросом относительно части Эго, в которой Фрейд располагает субъектное Эго ("I"). В какой части Эго отводится место "критическому Эго", "критической силе" или, позже, "Эго-идеалу" и "Супер-Эго"?
Ответы на эти вопросы очень важны, поскольку наш подход к реципрокным отношениям между Эго и объектами будет определять, как мы проинтерпретируем проекцию и интроекцию утраченного объекта, когда они возникнут в переносе во время лечения; далее я приведу пример.
Многие авторы отмечали эти неточности Фрейда. Например, Лапланш спрашивает: "Кто кого преследует в депрессивной топографии?" Laplanche, 1980, р. 329), – и он желает знать: "Какова центральная позиция дискурса?" и "Откуда исходят слова депрессивного субъекта?". На его взгляд, предпочтительно не пытаться слишком упорно локализовать субъект-Эго, дабы избежать "соблазна разместить субъект где-нибудь, раз и навсегда", или превратить его в средство. Лучше быть более прагматичными и вместо вопроса: "Каково происхождение дискурса?" – задавать вопрос: "Откуда это говорится?" Laplanche, 1980, р. 331). Мельтцер обращает внимание на эти же сомнения Фрейда:
Кажется, что Фрейд сам запутался, и не был уверен: то ли это Эго обвиняет, или Эго-идеал обращается против Эго.
Тем не менее, релевантной, заслуживающей внимание мыслью является его осознание, что вопрос заключается в том, "кому больно?" – Эго или его объекту – и "кто является оскорбленным/поруганным?" (Meltzer, 1978, р. 85).
Мне кажется, что если внимательно читать статьи Фрейда, эти неясности могут быть рассеяны, и тогда аналитик будет иметь все необходимое для того, чтобы распознать специфический конфликт меланхолика в трансферентных отношениях, так что они смогут быть проинтерпретированы и проработаны.
Субъектное Эго критикует объект, а не наоборот
Если мы проанализируем одну за другой формулировки Фрейда, используемые при описании интрапсихического конфликта при меланхолии, приведенные в литературе за 1917е, [1915], 1921с и 1923 годы, то обнаружим, что он последовательно проводит различие между двумя частями Эго, разделенными сплиттингом и противопоставленными друг другу. Одна часть, соответственно, совпадает с субъектным Эго ("I"), в то время как другая согласуется с частью Эго, идентифицированной с интроецированным утраченным объектом. Первое направляет критику против последнего, который путают с объектом.
Это достаточно очевидно в "Печали и меланхолии" (Freud, 1917е, [1915]): "Мы видим, как в нем одна часть Эго противостоит другой, критически осуждает ее и воспринимает ее как объект" (p. 247). Дальше в этой же статье он пишет: "конфликт между Эго и любимым лицом [трансформирован] в расщепление между критической активностью Эго и измененного идентификацией Эго" (p. 249). И снова: "ненависть вступает во взаимодействие с этим замещающим объектом, нападая на него, обесценивая его, заставляя страдать и получая садистическое наслаждение от его страданий" (p. 251). Формулировка 1921 года похожа: при меланхолии обвинения "представляют месть Эго объекту" (p. 109) или: "одна [из частей Эго] злится на другую. Другая часть, измененная интроекцией, содержит утраченный объект" (p. 109).
Этчегоен одобряет мое прочтение Фрейда в свойственном ему категорическом утверждении, что в "Печали и меланхолии" "критическое Эго принадлежит субъекту, а не инкорпорированному объекту". На его взгляд, это та "особенность, которую сам Фрейд не осознавал и которая недостаточно принималась во внимание его последователями. По моему мнению, двусмысленность/неопределенность приводит к затруднениям во многих технических дискуссиях" (Etchegoyen, 1985, p. 3).
Даже если бы этим противопоставлением между частью субъектного Эго и частью, содержащей утраченный объект, исчерпывался конфликт, свойственный меланхолии, проблема по-прежнему не была бы простой. Картина усложняется тем, что субъектное Эго меланхолика не является субъектным Эго, выполняющим свою нормальную проективную функцию – то есть функцию совести, критической инстанции внутри Эго, которая и в обычные времена занимает критическую позицию по отношению к Эго (Freud, 1921с, р. 109). Вместо этого Эго критикует "столь безжалостно и неоправданно", что утрачивает свою защитную функцию. Эта чрезвычайно строгая инстанция, создающая расщепление внутри Эго, согласно Фрейду, формирует из субъектного Эго то, что он вначале называл "Эго-идеалом" (1921с) и позднее "Супер-Эго" (1923b). При меланхолии "чрезмерно сильное Супер-Эго, удерживающее власть над сознательным", теперь злится на Эго с безжалостной жестокостью (1923b, р. 53)".
Эти вопросы отнюдь не бесполезны, напротив, они чрезвычайно важны для тех психоаналитиков, которые хотят использовать интуицию Фрейда в технике интерпретаций. Для психоаналитика необходимо знать, кто является субъектным Эго, а кто – объектом, поскольку, пока он не знает, кто кому и что делает, он может быть в замешательстве или воздерживаться от интерпретаций этого типа конфликта, когда тот возникает в трансферентных отношениях.
Позитивный ответ моих анализандов на интерпретации, касающиеся интроекции аналитика – объекта, к которому они относятся как к утраченному объекту (к этому объекту субъект привязан и против него же он направляет свою ненависть, обращая ее против себя), – эффектно подтверждает, что в меланхолических реакциях именно субъектное Эго ненавидит интроецированный объект, а не наоборот. Далее я приведу два клинических примера, иллюстрирующих этот распространенный феномен переноса, и мои интерпретации подобных трансферентных реакций.