Так думает, судя по всему, и Раскольников: он, опять же по собственному признанию, верует в Новый Иерусалим, то есть в райское будущее человечества в конце времен, но пока, "до Нового Иерусалима", – "Vive la guerre éternelle! (Да здравствует вечная война!)" (6; 201). Раскольников, как и многие "передовые" люди тогда и по сию пору, думает так: зло, смерть и несправедливость существуют в мире, всем управляет "слепая судьба", – а Христос не исправляет это. "Не мог ли Сей, отверзший очи слепому, сделать, чтобы и этот не умер?" – говорят некоторые из пришедших на могилу Лазаря (Ин 11. 7). Так смутно, пока еще на заднем плане, возникает проблема разделения и даже противостояния между "главным" Богом, Демиургом, Создателем этого мира, и Христом – что было проблемой и для самого Достоевского и в "петрашевский" период, и после каторги, и, мне думается, в каком-то смысле вплоть до середины 1860-х гг. Христос не всесилен и, хотя во всем мире "нет ничего прекраснее… и совершеннее Христа", Он не всемогущ, может быть "вне истины", – значит, человеку надо сделать все самому. В общем-то именно так и есть: от человека зависит искоренение зла в мире – но именно в предстоянии "Христову образу" (иначе можно сбиться с пути – "как род человеческий перед потопом", по словам старца Зосимы – 14; 290), – и делать это, откликаясь на зов Логоса, возвращая прежде всего себя к Первообразу, а не навязывая свой образ миру. Можно сказать, что Соня является священником для Раскольникова – и не только потому, что выслушивает его исповедь, читает ему Евангелие, вешает на шею крест и накладывает епитимью (прийти с повинной и принять наказание), но и главным образом потому, что являет ему образ Божий, не затемненный в ней самой и в конце концов ставший очевидным и Раскольникову – уже в каторге, "на свободе" (6; 417), как точно пишет Достоевский. "В ней искал он человека, когда ему понадобился человек" (6; 402). А подлинный человек и есть икона, образ Божий (εικων по-гречески и означает образ, то есть первую Свою икону создал Сам Господь, создавая человека). Но Христос-Логос требует прежде всего личного ответа человека на обращенное к нему Слово. А Раскольников так и не открывает Евангелие. Он только намеревается принять убеждения Сони, ее чувства и стремления "по крайней мере" (6; 422). Ему еще только предстоит разглядеть в Соне– в Софии – Премудрость Божию, которая, по апостолу Павлу, есть Христос распятый (1-е Kopl. 23–24), подчинивший человеческую волю воле Божией. Точно так же как сотворение первого человека, Адама, произошло в пятницу ("день шестой", перед днем отдыха – субботой), так же и воскрешение, новое обретение и освобождение его от власти смерти (и в его лице всего человечества) произошло в другую Великую Пятницу – в день искупительного Распятия. И во многом потому Раскольникову, как читаем мы в последних строках романа, еще только предстоит перерождение и обновление, переход "в другой мир" (6; 422), в мир Божий, в мир реальный, а не бесовский. Он сделал еще только первый шаг – объединил себя с другим человеком.
В романе "Идиот" Христос появляется очень нескоро – только в начале второй части, на картине Гольбейна в доме Рогожина. Как обратил внимание наш латышский коллега Сергей Дауговиш, картина эта висит над дверью, что указывает на евангельское: "Азъ есмь дверь, кто войдет Мною, тот спасется, и войдет и выйдет, и пажить найдет" (Ин 10. 9). И вот весь роман, собственно, о том, как возможно войти в эту дверь – увидеть на этой картине не "труп человека", а начало спасения и восстановления утерянного рая, услышать (или не услышать) божественное Слово. Ибо, как писал ев. Афанасий Александрийский: "Тело Христово было той же природы, что у всех людей… и умер Он согласно общей судьбе Ему подобных… В Теле Господа исполнялась смерть всех, и вместе с тем смерть и тление разрушались Словом, пребывавшим в этом Теле". Мы не знаем, эту ли картину имеет в виду Мышкин, когда говорит в первый день у Епанчиных про некую картину, которую он видел в Базеле и о которой хочет рассказать. Но по поводу увиденной у Рогожина картины он хотя и говорит знаменитые ныне слова: "Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!" (8; 182), но произносит это "почти шутя" и удивляется "серьезной" реакции Рогожина (меж тем очевидно, что каждый, кто видел хотя бы репродукцию картины Гольбейна, согласится, что о ней вряд ли можно говорить несерьезно). Больше ничего об этой картине Мышкин в романе не говорит, только, вспоминая о ней позже, называет ее "странной" (8; 192). Но можно предположить, что знаменитое мышкинское "мир спасет красота" (8; 317) есть реакция на "некрасивость" картины Гольбейна. Для того чтобы в этой картине увидеть не убивающую всякую надежду смерть "великого и бесценного существа, которое одно стоило всей природы и всех законов ее" (8; 339), а свет будущего Воскресения, начало спасения всего человечества, для того чтобы назвать автора такой картины не "соблазнителем" и "совратителем", а "замечательным художником и поэтом", как это сделал Достоевский, увидев картину (ср. Ипполит: "…в ней не было ничего хорошего в артистическом отношении" – 8; 338), – надо видеть в себе и, что важнее, в каждом человеке мужество отказаться от земной мудрости и опоры на чудеса и быть готовым умереть вместе с Ним, увидеть Премудрость Божию в предельном унижении Создателя Вселенной. Предельном унижении, которое потребовалось, чтобы искупить страшную греховность каждого, тогдашнюю и нынешнюю, твою собственную, личную. Князь же предпочитает оберегать людей от подобных испытаний, полагая, что людям надо только сострадать и прощать. Но достаточно ли этого на самом деле?