Иное и рост. В схеме К → К + 1 отражен постепенный рост ряда за счет иного, а рост, возрастание-нарастание, идет снизу вверх. Иное это вырост, нарост, прирост, например гномон - угольник или нечетное число, который/-ое в сложении с квадратом или с квадратным числом дает больший квадрат, но это и знамя (: γν'ωμων), часто красное, развевающееся наверху, на древке (к инакости знамени-знака см. В. Топоров, Случай *ĜEN-). Еще примеры: загадка про сосульку "Что вверх корнем" или "вниз вершиной растет?" (Заг., 501 и 504), предполагающая направленность роста вверх, пословица Стоя растешь вдвое (ПРН, с. 515, и СВРЯ, ст. Вдвое) и эпитет дерева, дурака и мужского члена стоеросовый "здоровенный", выражения высокая/ превосходная степень, идти в гору, сойти /свести на нет. Лестница с ее ступенями (Бытие, 28.12 сл. - лестница Иакова), четки (: считать-читать-почитать) и лéстовка "кожаные четки староверов" (: лестница), их молитвенное перевирание как духовный подъем, "подъем" у А. Мейера (Религия и культура и Заметки о смысле мистерии, здесь же о ритме, - МФС, с. 31 слл. и 105 слл.), "восхождение" и "нисхождение" у Вяч. Иванова (Символика эстетических начал), сюда же Топоров, "Стоять", и А. Сыркин, Спуст. возн. Рост вверх на месте и движение вперед по пути - таково противопоставление. Смысловой переход "поднимать(ся)" > "двигать(ся)" в части продолжений праслав. *dvigali (О. Трубачев в ЭССЯ 5, с. 168), должно быть, переход именно от роста к движению. Это как Илья Муромец сидел сиднем ("Сидень сидит, а всё растет" - ПРН, с. 304), рос дураком до тридцати лет, а потом вышел в путь, на по-двиги. А путь, судя по загадкам про дорогу "Когда свет зародился, тогда дуб повалился и теперь лежит" и "Лежит брус на всю Русь, а станет - до неба достанет" (Заг., 2700 и 2719), это лежачее бревно, упавшее мировое дерево.
Пример на "чертову дюжину". Дурацкое включение иного при представлении людей шариками дало в осложненном варианте анекдота Тм J2031.1 из Швейцарии (по А. Кристенсену, Мудрые деяния, с. 182) "чертову дюжину": Двенадцать человек, которые не могут досчитаться одного из своих, по совету постороннего считаются при помощи шариков: каждый кладет по шарику, но посторонний тоже, так что на этот раз получается не 11, а 13; они решают, что тут замешан нечистый.
Тяга к иному. Набоков о футбольном вратаре, последнем и первом в команде из 11 игроков:
Как иной рождается гусаром, так я родился голкипером. В России и вообще на континенте, особенно в Италии и в Испании, доблестное искусство вратаря искони окружено ореолом особого романтизма. В его одинокости и независимости есть что-то байроническое. На знаменитого голкипера, идущего по улице, глазеют дети и девушки. Он соперничает с матадором и с гонщиком в загадочном обаянии. Он носит собственную форму; его вольного образца светер, фуражка, толстозабинтованные колени, перчатки, торчащие из заднего кармана трусиков, резко отделяют его от десяти остальных одинаково-полосатых членов команды. Он белая ворона, он железная маска, он последний защитник.
(Другие берега, 12.3). Оборотная сторона тяги к иному как единственно своему у Набокова - отвращение к тому, что этот писатель "потусторонности" обзывал пошлостью. Так и Бердяев в Самопознании о своей "тоске по трансцендентному" с "отталкиванием от обыденности". Но нет ничего обыкновеннее тяги к иному. Каждый рождается иным и потому нуждается в ином; все мы девяты люди. Согласно Жаку Маритену (Ответственность художника, 3.1) человек есть "животное, питающееся трансцендентным".
Святой и бог. "Святой - это прежде всего "не"" Флоренского значит, что святость вид инакости, ср. "das Ganz andere", священное по Рудольфу Отто. От инакости святого его связь с красным цветом и с ростом (см. Святость 1 Топорова, с. 441 слл.) - как у дурака, и между ними юродивый, "святой дурак"; к "эксцентричности" юродивого см. Сыркин, Спуст, возн., 3. А "система из людей и бога", τò σξστŋμα τò `εζ àνθρ'ωπων καì θεον (Арриан, Беседы Эпиктета, 1.9.4), соответствует русской формуле мир да Бог, "выражающей идею высшего согласия, гармонии, равновесия, блага (характерно, что с этой формулой, между прочим, обращаются с поздравлением к новобрачным)" - Топоров, Мир и воля, с. 44. Перед Богом все равны, друзья и враги, свои и чужие, я и другие: Друг по/обо друге, а Бог по/обо всех, т. е. печется, или Всяк за своих стоит, а один Бог за всех или Всяк про себя, а Господь про всех (ПРН, с. 39, 35 и 610).
Заморышек. Включение иного в число, мена типа числом происходит в сказке про Заморышка (НРС, 105). Вот начало сказки:
Жил-был старик да старуха; детей у них не было. Уж чего они ни делали, как ни молились Богу, а старуха всё не рожала. Раз пошел старик в лес за грибами; попадается ему дорогою старый дед. "Я знаю, - говорит, - что у тебя на мыслях; ты всё об детях думаешь. Поди-ка по деревне, собери с каждого двора по яичку и посади на те яйца клушку; что будет, сам увидишь!" Старик воротился в деревню; в ихней деревне был сорок один двор; вот он обошел все дворы, собрал с каждого по яичку и посадил клушку на сорок одно яйцо. Прошло две недели, смотрит старик, смотрит и старуха, - а из тех яичек народились мальчики; сорок крепких, здоровеньких, а один не удался - хил да слаб! Стал старик давать мальчикам имена; всем дал, а последнему не достало имени. "Ну, - говорит, - будь же ты Заморышек!"
Здесь, как в анекдоте про девятых людей, две точки зрения, со стороны в "ихней" деревне 41 двор, но для самого старика, "обошедшего все дворы", кроме своего, их 40, заведомо круглое число. Из своего-то, заведомо сверхполного 41-ого яйца - приходит догадка - и родился у старика со старухой неудачный мальчик по прозванию Заморышек: свое-иное не в счет и безымянно. "Сорок молодцев в поле возятся, а Заморышек дома управляется", но дальше этот Заморышек по-богатырски ловит морскую кобылицу, которая пожрала один из 40 смётанных его братьями стогов сена. Он пригоняет домой 41 жеребенка кобылицы, ее награду, и говорит: "Здорóво, братцы! Теперь у всех у нас", т. е. у каждого, "по коню есть; поедемте невест себе искать." Отроду иной, герой впервые сам через попарное соотнесение "всех нас" с морскими конями вошел в число. Именно однородные, составившие круглое число братья способны долго искать по белому свету 41 невесту от одной матери (однородных невест) и заехать за тридевять земель к бабе-яге, у которой как раз 41 дочь. Братья справляют свадьбу, ночью баба-яга пытается их погубить, а губит своих дочерей, головы дочерей попадают на спицы - число не названо - кругом стены (палаты бабы-яги обведены стеной) вместо голов братьев. Круглость числа, необходимую в пути, ведь "В дороге и отец сыну товарищ", то есть должен помогать (ПРН, с. 275, 775 и 834) как брат, как равный, тем более необходимую за три девятью землями, в ином месте, сообщили братьям кони, а поддерживают эту нестойкую круглость 41 столб у ворот бабы-яги, 41 ее дочь и столько же, наверно, спиц кругом стены. Сперва спиц не было, был 41 железный столб у ворот и братья привязали к столбам коней, но когда дело дошло до голов, появились железные же спицы, числом 41, если это бывшие столбы. Такие переделки на ходу встречаются в сказках, а слово кругом подтверждает, что спиц столько; 41 внутри сказки круглое число, поэтому 40 неполное. Случай с шестами, спицами или тычинками для голов у дома вредителя, как и задача на узнание, требует круглого числа (чтобы самих жертв было К-1, положенное вредителю неполное число), и его круглость наглядно сказывается в расположении спиц вокруг дома. Устойчивый тип числа похож на главное значение слова, неустойчивый на неглавное: 41 сверхполное взято готовым, а 41 круглое сложилось внутри сказки, там оно и остается.