Всего за 355 руб. Купить полную версию
Представителем "нечистой силы" в произведении М. Пришвина можно считать комиссара Персюка. Он обладает способностью странно мгновенно появляться и исчезать, соотнесён с разрушительной стихией – ураганом, страшен лицом, чертами. Вот как описан художником его приход в музей усадебного быта: "Налетел вдруг на музей самый страшный из всех комиссаров Персюк и заревел"; а так он удаляется: "Во весь дух мчится по парку через пни, через могилки <…> гигантскими скачками взлетел над забором, мелькнули в воздухе две матросские ленты и скрылись". В описании прибытия молодого комиссара на похороны Алпатова М. Пришвин снова употребляет слово "вдруг": "Вдруг смех остановился <…> Смерч завернулся огромным столбом и, набежав сюда, к Карлу Марксу, выбросил из себя автомобиль, в нём стоял молодой человек с пепельным лицом и всеми кривыми чертами лица. Ледяным голосом крикнул молодой человек: "Смерть!" – Все в страхе примолкли".
Образы смерча, вихря, ветра постоянны в "Солнце мёртвых" и в "Мирской чаше". Уместно упомянуть здесь и о книге A. M. Ремизова "Взвихренная Русь". "Вихрь", "стихия", "гроза" – художественные концепты как раз из писательской копилки A. M. Ремизова. С одной стороны, их содержание близко А. Блоку (А. А. Блок не раз появляется на страницах "Взвихренной Руси"), с другой стороны, трактовать их смысл можно с опорой на Библию. Как и в Библии, слова "ветер", "вихрь" в произведениях И. Шмелёва, А. Ремизова, М. Пришвина употребляются в иносказательном значении: это символ лжи, обмана, опустошения; истинная суть войны, чью разбушевавшуюся иррациональную стихию нельзя контролировать, нельзя остановить. Например, в 12-й главе книги Осии читаем: "…пасёт ветер и гоняется за восточным ветром, каждый день умножает ложь и разорение". Путь ветра – путь лжи и разорения – это, с точки зрения Ивана Шмелёва, путь войны и её разжигателей – большевиков: "Шумят машины. Одна, другая… Красное донышко папахи… Они это… Они оттуда. Сделали своё дело, решили судьбу приехавших из Варны – двенадцати. Теперь поспешают восвояси, с ветром".
В "Солнце мёртвых" И. Шмелёва представлен удивительный по силе выразительности снежный пейзаж. Падающий снег в главе "Тысячи лет тому…" передаёт умирание всего и вся, является образом-символом не столько проказы-греха, сколько полного уничтожения жизни войной: "А снег всё сыплет и заметает в вихре, белит и кроет. И вьёт, и метёт, и хлещет <…> Зимой хватило от Бабугана, от Чатырдага – со всех сторон. Крутит метелью и день, и ночь". Обилие глаголов в пейзажной сцене передаёт быстроту и необратимость разрушения. Далее в главе возникает потрясающий образ "белой пустоты", который мы склонны трактовать как символ умирания не только телесного, но и духовного: именно от "белой пустоты" "голову потерял [стал душевнобольным – Т.Т.] чумовой татарин".
Сверхъестественная природа зла войны и её разжигателей материализуется в произведении М. Пришвина "Мирская чаша" в облике зверя, так же, как и в произведении И. Шмелёва "Солнце мёртвых", а образ снега в обоих произведениях выполняет одну и ту же функцию, символизируя мир – холодный, отравленный грехом войны.
Герой-рассказчик у И. Шмелёва, размышляя о сути войны, о сути происходящего, не произносит слов "сатана", "антихрист", потому что он находит злу иное определение – "камень-тьма": "Миллионы лет стоптаны! Миллиарды труда сожрали за один день! Какими силами это чудо?! Силами камня-тьмы. Я это вижу, знаю". Этот образ, на наш взгляд, также содержит библейские отголоски. Слово "тьма" часто употребляется в Библии для обозначения "сени смертной" и области злых духов, а слово "камень" для обозначения идолов (т. е. лжи, соблазна). Итак, опираясь на библейские иносказания, мы можем толковать образ "камня-тьмы" как образ зла, обманным путём, путём войны превратившего землю (Россию, Родину) в ад.
Герой "Мирской чаши" Алпатов живёт с ощущением наступления "какой-то враждебной силы". "С какой бы радостью, – читаем в произведении Пришвина, – он и сам сию же минуту отдал свою жизнь в схватке с врагом, но враг был везде, а лица не показывал". Интересно, что слово "сатана" в переводе с еврейского имеет почти "военное" значение – "противник, враг".
Ад войны И. Шмелёва – это "запах тленья", это "гогот, топот и рык" человекообразных, это вагоны "свежего человечьего мяса, мо-ло-до-го мяса!" и "сто двадцать тысяч го-лов! Че-ло-ве-ческих!". Это постепенное поглощение мира живых миром мёртвых – ещё одна смысловая составляющая концепта "война". Символом этого страшного слияния является "смертёныш": "Это был мальчик лет десяти-восьми, с большой головой на палочке-шейке, с ввалившимися щеками, с глазами страха. На сером лице его беловатые губы присохли к дёснам, а синеватые зубы выставились – схватить. Он как будто смеялся ими и оттопыренными ушами летучей мыши". Портретная характеристика голодного ребёнка ужасающа. Дитя – библейский символ чистоты Божией – здесь изображено как воплощение зла, как один из символов страшной войны. Но не внешность мальчика по-настоящему повергает в ужас героя. Зло внутреннее, пробуждение зверя в человеке – вот что действительно пугает обоих художников.
Как бы ни были велики внешние вещественные разрушения и уничтожения, не они ужасают И. Шмелёва и М. Пришвина: ни ураган, ни голод, ни снегопад (образ, ярко прописанный в обоих произведениях и символизирующий проказу), ни высыхающие от засухи посевы. Зло начинается там, где начинается человек, не противящийся ему, для него "всё – ни-че-го!" "и нет никого, и никаких". Для обоих писателей бесспорно, что человеческий душевно-духовный мир – это место борьбы добра со злом, и бесспорно также то, что всегда, в любых обстоятельствах, даже во время войны, будут люди, в которых зверь не победит человека.
Одна из основных черт христианского мировоззрения – оптимизм в высшем смысле этого слова: вера в доброе начало в людях. И М. Пришвин, и И. Шмелёв именно так понимают этику художника, общественный долг писателя. Таким образом, выбирая "преувеличение" добра, а не утрирование зла, художники проявляют себя как созерцатели невидимой "телесными" глазами Высшей гармонии даже посреди всеобщего кошмара.