Всего за 355 руб. Купить полную версию
Структура концепта "город" раскрывается в "московских повестях" Ю. Трифонова благодаря разнообразным сюжетообразующим оппозициям. Одну из них формирует топос "дача". Писатель развенчивает образ дачи как земли обетованной, подчёркивает, что в этом "раю" человеческие отношения так же разорваны, как и в городе. Нереален, призрачен бревенчатый дом в два этажа с подвалом, "вовсе непохожий на дачный", в повести "Обмен". Пародийная история приобретения семейством Дмитриевых дачного участка демонстрирует фиктивность происходящего, невозможность уловить за "означающим" означаемое.
Берег реки – ещё один двойственный образ-эмблема в семантике города. Стихия реки может быть обманчиво-тихой в Подмосковье и в "дышащей зимним паром Москве", а может коварно подточить, обрушить неустойчивый берег вместе с "прежней жизнью" – "с тихим шумом и вдруг". В романе "Время и место", начиная с главы "Пляжи тридцатых годов", в образе реки, движущейся воды у Трифонова запечатлено время. Дом на набережной из одноимённой повести "московского" цикла" также стоит на самом краю суши, у воды, и это не случайное местоположение, а сознательно выбранный Ю. Трифоновым символ. Один за другим исчезают из жизни, трагически погибают, умирают при невыясненных обстоятельствах его обитатели. Дом, когда-то казавшийся столь прочным, "рухнул".
Разочарование в идеалах молодости, осознание социопсихологических пороков поколения 1960-х годов, лишь по видимости противостоящего тоталитарной ментальности, отразилось у Ю. Трифонова в осознании двойственности города, отражающей неопределённость, расплывчатость мира. Писатель рисует постепенное угасание городского микропространства, которое образуют коммунальные квартиры. Будто опровергая слова М. Цветаевой "Москва! Какой огромный странноприимный дом!", названия трифоновских произведений ("Обмен", "Дом на Набережной", "Опрокинутый дом") включают в себя образ "антидома" – символа неустойчивого, нестабильного бытия, неустроенности жизни. Антидома в трифоновских произведениях – это "место сшибки двух кланов", психологической войны самых близких людей. Таким образом, писатель рисует город как бытийно-бытовую среду, в которой сосуществуют сакральное и пошлое, высокое и низкое, талантливое и бездарное. Такими же амбивалентными, как и среда обитания, являются горожане, внутренний мир которых вписывается в парадигму "двойного сознания". Они обречены на сосуществование при отсутствии между ними домашних, интимных связей, истинной душевной и родственной близости.
Функции пограничья и "размыкания" дома в город, в мир в произведениях Ю. Трифонова выполняют окна. В романе "Время и место" из окна, выходящего на Тверской бульвар, ребёнок видит мир, состоящий из множества подробностей и выразительных деталей. На улице среди "собак, бабок, повязанных платками, и милиционеров" он выделяет "громадного каменного человека по имени Тимирязев" и "чёрного Пушкина, к которому можно подъехать на санках и увидеть, что он грустный". Включение Тверского бульвара в сознание маленького героя помогает автору представить город как динамичное явление.
Каждый из перечисленных денотатов города включает собственный комплекс смыслов, расширяющих значение концепта и утверждающих его роль организующего центра. Вместе с тем Ю. Трифонов не только стремится установить и зафиксировать то, что составляет реальность города, но и фиксирует амбивалентность его образа.
Несомненно, писатель следует традиции, интерпретируя образ Москвы как динамичный, живой организм. Трифоновский город представлен как жизнеспособная система, переживающая циклическую смену обновления и угасания жизненной активности. В образе Москвы у Ю. Трифонова есть свои чередования зим и лет, восходов и закатов. Мифологема "Москва-лес" отчётливо звучит в характеристике одного из героев "Опрокинутого дома": "Его лесом был город, книги, автомобили, таблетки, гипертония. А груздями его были люди, мужчины и женщины – их он находил, влюблялся, восхищался".
Однако, в отличие от природных повторяющихся циклов, естественного круговорота смерти-возрождения, в трифоновском городе всё живёт лишь однажды, а если уходит, то навсегда, как названия старых улиц, как сиреневый сад отца Ляли Телепнёвой или песчаные берега Серебряного бора. Облик города зачастую бывает обманчив. Урбанизация стирает традиционно присущие Москве как "городу-женщине" "округлость", "пышные формы", "неистовство плоти". Так, "волшебная плоть" сиреневого сада, напоминавшая героям "Долгого прощания" старый город у моря, вытесняется непрозрачной плотью реальности – восьмиэтажным домом, в первом этаже которого помещается магазин "Мясо".
Писателя беспокоит, что всё чаще природный ритм жизни города уступает место ритму рынка, "обмена". Поэтому социально-психологические пейзажи "московских повестей" подчас являют образ разорванного, дисгармоничного мира. Городская картинка, возникающая в начале повести "Обмен", рисует московское метро как ад, в котором человек полностью утрачивает чувство реальности. Пробираясь внутрь вагона среди мокрых плащей, толкающих по колену портфелей, пальто, пахнущих сырым сукном, Дмитриев чувствует себя частью толпы, уподобляясь не только неодушевлённым предметам, но и их деталям. Показательно, что и сами трифоновские герои в психологической готовности уступать "умеющим жить" лишают город того жизнепорождающего начала, в котором он остро нуждается.
Тем не менее, в городе Ю. Трифонова есть "другая жизнь", открывающаяся в субъективном переживании героя. Есть также и возможность бунта, "убега". Герой романа "Время и место", ощущая, что его жизнь подошла к тому пределу, когда "выхода нет", бежит в пустыню. Смысл распадающегося существования он находит в песках – полной противоположности городу с его суетой, бытом, историей, "бременем могил" и "муками тщеславия". Однако "убег" завершается бесславным возвращением в громадную пустую комнату в Мерзляковском переулке.
В цикле рассказов "Опрокинутый дом" (1980) происходит насыщение устойчивого знаково-символьного поля концепта "город" новыми пространственными образами, созданными на основе синтеза традиционного и индивидуальных значений. Писатель последовательно "стягивает" земное пространство в узкое "кольцо судьбы". Обобщённый образ человечества создаётся и за счёт развёртывания пространства города, в котором преломляются черты различных эпох. Вечность, история, современность – таковы координаты Рима, Сицилии, Лас-Вегаса, Москвы. Города оказываются огромными – и одновременно умещёнными во впечатлении и памяти одного человека. Погружённые в память, в которой, как и в "вечном городе", смещены и перепутаны времена и страны, они едины. Точно так же необъяснимо связаны друг с другом мало кому известный художник из Москвы и знаменитый Марк Шагал, которых объединяет "смерть в Сицилии". Развитие в концепте "город" хронотопа "дом", выражающего единство мира, связано с метафорическим исчезновением преград, разработанным в ключе поэтики двоемирия Б. Пастернака и А. Блока, неслучайно упоминаемого в одном из рассказов. Образ города, созданный в "Опрокинутом доме", не замещая собой мир в целом, сохраняет его способность бытийствовать.
Таким образом, Ю. Трифонов создаёт собственную модель города. Если в "московских повестях" концепт "город" раскрывается в сфере повседневной жизни, то в последних произведениях писателя он обретает черты идеального, одухотворённого пространства. По-прежнему используя вертикальные связи (Большая История – быт, прошлое – настоящее), Ю. Трифонов обращается к связям горизонтальным. Он пишет город, открытый миру, связанный с миром рядом динамических структур, благодаря чему концепт приобретает подлинно всемирный масштаб.
Творчество Ю. Трифонова, оказавшее значительное влияние на формирование "московского текста" второй половины XX века, находилось в отношениях взаимовлияния с творчеством А. Битова, предложившего литературе неиерархическую модель художественного миропонимания (в том числе в представлении концепта "город").
Репрезентация концепта "город" в прозе А. Битова 1960–1980 – х годов вызывает ощущение непрерывно текущего эксперимента, эпатажности, свойственной тем эстетическим поискам, которые велись в первое двадцатилетие XX века.