Всего за 355 руб. Купить полную версию
В циклах "Москва кабацкая" и "Любовь хулигана" город выступает как больное зеркало дехристианизированного и дегуманизированного мира. Он напоминает притон – не просто злачное место, но вместилище греха согласно древнерусской и христианской традиции ("Я усталым таким ещё не был…", 1923), а иногда и сам ад, жить в котором можно лишь с полузакрытыми глазами, с искажённым, нечистым зрением. Мотив искажённого, "закрытого" зрения намекает на симулятивное, ложное пространство города, которое открытым взглядом будет разрушено, выведено на чистую воду, что причинит лирическому герою неимоверную боль, оглушит абсурдом и злой безнадёжностью правды.
В стальных объятьях города происходит угасание душевно-эмоциональной стихии лирического героя ("Снова пьют здесь, дерутся и плачут…", 1922). Настроение, переданное в стихотворении "Да! Теперь – решено. Без возврата…" (1922), близко самоощущению Н. Бердяева, с горечью отмечавшего: "Сердце с трудом выносит прикосновение холодного металла, оно не может жить в металлической среде".
Всё иррациональное, чудесное, таинственное, творческое в городе неизбежно побеждается рациональным. Очень интересно в этой связи звучит стихотворение "Ты прохладой меня не мучай…" (1923) из цикла "Любовь хулигана", где герой, словно воюя с собой рациональным, охлаждённым, отученным городской жизнью предаваться мечтаниям и верить им, отстаивает своё право на необъяснимую никакими словами и логикой мечту, мечту всеобъемлющую – "в дым": "Я хотел бы опять в ту местность, /Чтоб под шум молодой лебеды / Утонуть навсегда в неизвестность / И мечтать по-мальчишески – в дым". Реализация этой мечты возможна только в "той местности", а в этой (в пространстве города, отнимающего мечты) "помыслы розовых дней" недостижимы. В "металлической" реальности города трагический обрыв связи лирического героя с родной землёй, природой, органической жизнью, которая всё больше ассоциируется с утраченным раем, особенно пронзительно звучит в стихотворениях "Я обманывать себя не стану…", "Да! Теперь – решено. Без возврата…", "Не жалею, не зову, не плачу…", "Я усталым таким ещё не был…" (1922).
Итак, город – это некий ментальный враг, с которым лирический герой С. Есенина ведёт непримиримую войну. Антиидеал города нужен поэту, чтобы чётче явить способы противостояния ему. Аккумулированные ценности и идеалы прошлого вступают в трагически сложные взаимоотношения с новой социальной действительностью. В стихотворении "Мне осталась одна забава…" (1923) город становится одной из "ячеек" ментального мира человека – полем самовыражения, самоидентификации героя, ареной столкновения его симпатий и антипатий, добра и зла. "Житейская мреть", "веселие мути" и "золотые, далёкие дали" противопоставлены поэтом как городское (ненастоящее, современное, мёртвое, механическое, автоматическое, сниженное) и деревенское (живое, прошлое, природное, органическое, возвышенное, идеальное; золото и удалённость – маркеры идеала).
Городское и деревенское ассоциируются у С. Есенина соответственно с адом и раем. Для лирического героя "Москвы кабацкой" город несовместим с жизнью, не приспособлен для неё. Человеческой душе в нём слишком холодно и пусто, бессмысленно и одиноко. Подобное состояние испытывает герой средневековой литературы, в которой грешник изображается в нечистых землях, доме греха, аду, а праведник – в святых землях, монастыре и в раю. Есенин проецирует его на современность: дом греха в "Москве кабацкой" – кабак. Это антимир, антиприродное место.
Традиционно с таким атрибутом города, как кабак, связывают что-то "безобразное, нечистое, грешное", в нём всегда "беспорядок". "Кабацкий" значит "грубый, непристойный". Есенин описывает кабак как "жуткое логово", где "дерутся и плачут / Под гармоники жёлтую грусть / Проклинают свои неудачи, / Вспоминают московскую Русь", здесь "чадит мертвячиной", "самогонного спирта – река", царит "шум и гам" ("Снова пьют здесь, дерутся и плачут…", 1922 г.). И в то же время нередко в есенинских строках читается похвальба буйной жизнью: "Я читаю стихи проституткам / И с бандитами жарю спирт" ("Да! Теперь – решено. Без возврата…", 1922 г.). Эта внешняя бравада является лишь слабым прикрытием глубокой внутренней драмы лирического героя, его разочарования в себе и мире, утраты идеала.
Концепт "город" выстраивает вокруг себя в "Москве кабацкой" особое смысловое пространство, на периферии которого оказывается мотив странничества, бродяжничества, восходящий к таким произведениям древнерусской литературы, как "Азбука о голом и небогатом человеке", "Повесть о Горе-Злосчастии". В городе лирический герой С. Есенина ощущает себя странным, чужим, он похож на блудного сына, не имеющего опор в мире. Лирический герой "Москвы кабацкой" (с горечью восклицающий: "Я покинул родные края…", "Я давно мой край оставил…", "Брошу всё. Отпущу себе бороду / И бродягой пойду по Руси…"), оказываются в кабаке, становятся героями "антимира". В отличие от них, в есенинском герое ведётся постоянная борьба светлого и тёмного, святого и грешного, божественного и дьявольского, "ангелов" и "чертей". Его трагедия заключается в резкой полярности, двоении сознания.
Таким образом, концепт "город" как часть художественной вселенной С. Есенина структурирован входящими в его ядро концептами "родина" ("московская Русь" – почти синоним "Москвы кабацкой"), "мир" ("страшный мир"), "кабак" ("антимир"), "человек", которые поэт интерпретирует через призму собственного опыта и через образ мышления и ценности (жизнь, дом, любовь, прошлое, родина) лирического субъекта.
Безусловно, к ядру концепта примыкает и ключевая оппозиция есенинского творчества "город – деревня", намекающая на противостояние антиидеала и идеала, тьмы и света, мёртвого и живого во всей стране; неслучайно С. Есенин называет Русь "московской" и начинает одно из центральных стихотворений "Москвы кабацкой" обращением: "Сторона ль ты моя, сторона…".
Концепт "город", фундированный всем искусством двадцатого столетия, определяет звучание "городской прозы" – идейно-тематического течения литературы 1960-1980-х годов. Поэтика "городской прозы" была ориентирована на поиск основ жизни, которые должны были заменить дискредитировавшую себя государственную идеологию. Одним из бесспорных лидеров "городской прозы" стал Ю. Трифонов, остро ощущавший необходимость решения конфликта своего времени в месте его возникновения – в суете "шумных городов". В 1970-е годы писатель в полной мере осваивает художественный код, мифопоэтическую основу и поэтику урбанизма.
Концепт "город" в прозе Ю. Трифонова 1960-1980-х гг. реализуется через изображение геопоэтических образов, которые выступают как свидетели переломных моментов истории, как запечатлённое в камне историческое время. В повестях "Обмен" (1969), "Предварительные итоги" (1970), "Долгое прощание" (1971), "Другая жизнь" (1975), "Дом на набережной" (1976) писатель показывает, как время исподволь меняет человека, как оно бесследно сметает людей, семьи, поколения, улицы и площади, города, государства, народы. "Хронотопное видение", присущее Ю. Трифонову в большей мере, чем многим другим прозаикам-современникам, ярко выразилось в названиях глав его последнего романа "Время и место" (1980): "Якиманка", "Большая Бронная", "Центральный парк", "Конец зимы на Трубной".
Семантика концепта "город" у Ю. Трифонова многообразна. Писатель обнаруживает подчас неожиданные детали и подробности, выхваченные памятью из прошлого и застывшие в отрезках человеческой жизни, сближает на первый взгляд далёкие друг от друга топосы, такие, например, как "парк" и "больница": "Там люди веселятся, здесь страдают, а граница между тем и другим – ветхий забор из тонких железных прутьев".
Город в прозе Ю. Трифонова структурирует жизнь, все пространства (городское, внегородское, природное), выступает одновременно как градоцентричная и градостремительная система. В "московских повестях" улицы и бульвары старой Москвы являются идейным и топографическим центром, обжитым пространством, в котором осуществимы творческие планы, достижимо личное счастье. Теснота московских бульваров с их толпами, множеством лиц, суетой повседневных дел и забот противопоставлена "неисчерпаемой" жизни, простору и открытости окраин. "Холодный простор" новостроек ассоциируется у героев с новой, "другой жизнью", в результате чего трифоновский город сохраняет "открытость" миру.