Для ученых XVII века традиционным было представление о том, что изначально божественная природа человеческого языка была в дальнейшем искажена, что языковые изменения представляют собой по преимуществу результат порчи языка, "в языке траты и неисправности в речи". Естественно, что при таком взгляде на эволюцию языка критерием языкового совершенства становится близость к "праязыку", рассматриваемая как "древность", как "первенство языка перед другими". В качестве такого близкого к праязыку часто предлагался родной язык автора.
В России заслуживают внимания этимологические опыты Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова, В. Тузова, М. Щербатова, П. Болтина, Дамаскина (Семенова-Руднева) и др. При всей их наивности этимологии эти отнюдь не были чем-то абсолютно произвольным. Они должны рассматриваться не как "лингвистические анекдоты", а как существенный этап в становлении научных взглядов на историческое развитие языков, как одна из важнейших предпосылок возникновения сравнительно-исторического метода.
7. Представление о языковом идеале в спорах о языке в XVIII в. и традиция языкового конструирования. В ХVIII в. мнение о деградационном характере языковой эволюции, о том, что в результате изменений язык все более отдаляется от идеального состояния, почти незаметно, без явных признаков полемики сменяется прямо противоположным.
Характерная для эпохи Просвещения вера во всесилие разума проявилась и в подходе к языку. Стремление рационализировать существующие языки или даже разработать новый язык, в основе которого лежали бы разумные основания, было распространено в Европе XVIII в. повсеместно. Это стремление выливалось как в скромные орфографические предложения, так и в широкомасштабные языковые утопии, ориентированные на радикальное реформирование языка.
8. Органическая метафора в истории лингвистической мысли.
Обсуждая языковые проблемы, носители европейских языков регулярно прибегают к выражениям, заимствованным из сферы живой природы: язык-предок, развитие языка, родословное древо, организм языка и пр. Общекультурные и научные концепты, формируемые органической метафорой, заслуживают самого пристального изучения. Разные поколения лингвистов вкладывают в эти выражения разный смысл. Ср., например, понятие организм языка в натуралистической лингвистике А. Шлейхера и в логико-грамматической концепции К.Ф. Беккера.
9. Профаническая проекция науки о языке.
Лингвистические (как, впрочем, и любые научные) концепции иногда приобретают значимость, выходящую за пределы науки. При этом следует учитывать, что наряду с самостоятельностью развивающаяся наука приобретает эзотеричность. Для научных занятий становится необходимым систематическое образование, недостаток которого не может быть возмещен ни природными способностями, ни повышенным интересом к предмету. Питательной средой для лингвистики в стадии ее формирования являются непрофессиональные рассуждения о языке, лингвистическая публицистика, разнообразные любительские опыты. Это явление сохраняется как культурный феномен и в наше время, однако для современного языкознания, как и для современной исторической науки, историко-лингвистические штудии, например, А. Югова, В. Чивилихина или А. Фоменко представляют интерес лишь в качестве возможного объекта исследования. Они интересны, в частности, как пример актуализации тенденций, характерных для языкознания или историографии прошлых, далеких веков. В современном мире живут кое-где еще первобытные охотничьи племена. Точно так же среди наших современников (и даже среди лингвистов) встречаются люди, взгляды которых на язык стадиально соответствуют семнадцатому веку.
В последние годы мы все чаще говорим о "человеческом факторе" в языке. Но всегда ли мы руководствуемся этим принципом при оценке различных лингвистических теорий наших коллег по науке – как соотечественников, так и зарубежных ученых? Критически оценивая их исследования, не слишком ли часто мы забываем, что критика – не только и не столько повод найти просчеты в чужой теории, но еще и способ выявить все позитивное в ней на общее благо? Не следует забывать, что само занятие наукой, особенно гуманитарной, – эксперимент исследователя над самим собой, а, следовательно, предполагает значительную долю самоотверженности. Постараемся поэтому по возможности более глубоко понять теоретиков прошлого и настоящего, не навешивая обидных ярлыков. Не будем забывать, что непонятое нами раньше мы нередко впоследствии принимаем, – но только в лучшем случае с запоздалой благодарностью и с раскаянием в своей непонятливости. В худшем случае и чаще – без благодарности и слишком поздно.
Л. Блумфилд в 1925 г. писал: "Наука о языке, имеющая дело с наиболее базисным и простым из человеческих социальных институтов – это наука о человеке (или наука о духовности, или, как принято, было когда-то говорить, моральная наука). Методы языкознания напоминают методы естественных наук, и то же можно сказать и о его результатах. Отличается же языкознание от естественных наук тем, что его предмет непосредственно связан с компактными и постоянно меняющимися группами людей, с речевыми коллективами. Таким образом, дополнительно к динамике, изучаемой естественнонаучными методами, языкознание привносит еще и тот разряд изменений, который известен под именем "история", такое изменение более динамично, а потому и более наглядно, чем биологическое изменение".
Как бы продолжая эту идею – а она отражала дух времени, – Э. Сэпир в статье 1929 г. связал начало языкознания как науки со сравнительным изучением и реконструкцией индоевропейских языков: "В ходе своих углубленных исследований индоевропейских языков лингвисты последовательно развили технику, гораздо более совершенную, чем техника других наук о человеческих организациях". Тем самым языкознание следует признать наиболее подходящим инструментом для изучения явлений культуры. Но при этом следует иметь в виду, замечает Сэпир, что лингвистика должна взглянуть на вещи шире, выйти за рамки простого классифицирования и упорядочения данных и постараться понять, чéм она может быть полезной для интерпретации человеческого поведения в целом.
Эти два довольно близких суждения характеризуют взгляд на лингвистику в начале первого, подготовительного периода. В конце же этого периода, в 1942 г., происходит заострение собственно таксономической проблематики в преддверии следующей эпохи – выработки процедур анализа. В это время Ч. Хоккет писал: "Лингвистика – классифицирующая наука. Исходными для такой науки являются: 1) мир дискурса и 2) критерии, используемые при классифицировании. Выбор и предварительное упорядочение данных определяют область применения анализа; выбор же критериев устанавливает уровень анализа. В лингвистике есть различные области применения анализа, но при этом два основных уровня – фонологический и грамматический – имеют свои подразделения". Аналитическая процедура – это процесс проб и ошибок, когда одно приближение сменяется другим. Лингвист "собирает фонологический и грамматический материалы одновременно, хотя больше внимания уделяет то одному, то другому уровню. На некоторых стадиях он может опираться на интуицию, но затем вступают в действие строгие критерии. В конечном итоге возникает возможность адекватной оценки материала. Тогда все зависит от того, чтó наиболее удобно для данного языка; если исследуемый корпус материала – письменные записи, то сами дефекты фиксации могут предопределить и порядок представления результатов".
Но вот наступает второй – "методический" – период, период поиска эффективных методов и строгих процедур. Теперь мы встречаем высказывания о том, что лингвистика – исключительно эмпирическая наука, и именно поэтому она не должна заниматься общими проблемами. Стремление найти надежные процедуры анализа привели к предположению о четкой границе между языкознанием и другими гуманитарными науками и о "самоценности" исследования языка; связи же между психологией неязыкового поведения и языковым материалом, как констатировал в 1953 г. Э. Леннеберг, еще не были вполне проанализированы.
Стремление к специализации, а также несомненные достижения в выработке строгих процедур (что, скорее, выявило их ограниченность, чем реально приблизило исследователей к решению задачи процедурного "обнаружения" грамматики языка) создали вокруг языкознания к середине пятидесятых годов ореол очень далеко продвинувшейся в своем развитии, систематичной, точной научной дисциплины: "Ученые, исследующие общество, стремясь к точности формулировок своих теорий, с завистью смотрят на столь точные формулировки в грамматике и в описании экспериментально-фонетических исследований, которыми изобилуют лингвистические журналы; да и сами лингвисты порой начинают верить, что именно они могут указать путь к новой научной революции в понимании поведения человека", – так с иронией писал Р. Лиз в 1957 г., когда все яснее намечались контуры нового кризиса и подготавливалась почва для перехода от "методического" к теоретическому периоду развития языкознания.
Итак, "научное языкознание" было лозунгом (целью, к которой призывали) в подготовительный период; в методический период появилась вера в то, что эта цель уже достигнута. Но только в теоретизирующий период можно с уверенностью сказать, что языкознание становится наукой, причем гуманитарной наукой, т. е. наукой о человеке.