Ходячее выражение "система взглядов" имплицирует далеко не тривиальное представление об организации научного знания. Система есть множество, на котором заданы определенные отношения. Соответственно, смысл любого суждения о предмете определяется не только внутренним содержанием этого суждения, но и другими суждениями, входящими в систему. Современные концепции моногенеза языков мира не имеет смысла рассматривать как подтверждение библейского текста.
Точно так же нельзя понимать содержание сравнительно-исторической революции в языкознании как открытие "родства языков". Тот факт, что многие или все языки мира связаны между собой отношениями родства, был бесспорным для многих поколений европейских лингвистов задолго до возникновения сравнительно-исторического метода. Другое дело, что для выяснения характера этих родственных отношений докомпаративистская лингвистика не располагала сколько-нибудь четкими критериями, а само это родство лишь декларировалось, но не использовалось для объяснения языковых фактов.
Новые наблюдения, идеи, открытия терялись во множестве старых заблуждений и совершенно произвольных выводов: ретроспективно мы, конечно, можем указать на факты первого появления в литературе суждений, оказавшихся в дальнейшем истинными, но для их авторов эти суждения стояли в одном ряду с другими, безусловно отвергаемыми современной наукой. Так, еще в начале XVII века Михалон Литуанус высказал мысль о родстве литовского языка с латинским и привел около ста словарных соответствий. Некоторые современные исследователи считают возможным включать это сочинение в кумулятивную цепочку достижений, приведших к созданию сравнительно-исторической лингвистики. Однако этими соответствиями автор стремился опровергнуть мнение о родстве (гораздо более очевидном) литовского со славянскими языками и мотивировать отказ от изучения русского языка: "…Русское наречие чуждо нам литовцам, т.е. итальянцам, происходящим от итальянской крови". И в этом, и в других подобных случаях результат лингвистических изысканий заранее определялся соображениями экстралингвистическими. Эти изыскания не следует включать в "историю вопроса", но в истории взглядов на язык они, бесспорно, должны занять свое место.
История лингвистических учений и история языкознания (как история взгляда на язык) были с полной определенностью противопоставлены друг другу И.А.Бодуэном де Куртенэ, но это противопоставление почти не учитывается в современной практике преподавания.
Историк новой лингвистики имеет дело по преимуществу с текстами, библиографически выделенными в отдельный разряд, поскольку автономность этой научной дисциплины осознается практически всеми. Спорадические высказывания о языке в нелингвистических текстах могут быть интересны с самых разных точек зрения, но, как правило, стоят в стороне от развития языкознания как науки.
Историк ранней лингвистики не имеет права игнорировать ни одно высказывание о языке, сколь бы вздорным оно ему ни казалось. Понятно, что в этой ситуации содержательная структура анализируемого корпуса текстов радикально отличается от структуры корпуса текстов новой лингвистики. Собственно лингвистические труды составляют в нем лишь весьма малую часть. Зато в него входят философские, богословские, исторические, публицистические и даже беллетристические тексты.
По мере своего развития любая наука приобретает определенную самостоятельность, превращается в относительно замкнутую систему. Факты развития науки, разнообразные открытия и новации в большей мере объясняются самой наукой, чем явлениями "внешнего мира". Можно, конечно, при желании связать становление концепции звуковых законов у младограмматиков с экономической, политической и общественной жизнью Европы середины XIX века, однако для объяснения генезиса этой теории гораздо больше дает анализ фактов истории языкознания, анализ лингвистических, а не каких-то иных текстов.
Не следует, впрочем, и преувеличивать изоляцию научного изучения языка от общекультурных доминант эпохи. Связь существует, и в наше время просматривается с гораздо большей ясностью, чем во времена безраздельного господства научного позитивизма. Но исследование этой связи принципиально невозможно в рамках историко-лингвистической концепции, ориентированной на поиски родословной современных доктрин.
Имеет смысл попытаться сформулировать некоторые вопросы, о которых имеет смысл говорить скорее в курсе истории языкознания в широком смысле слова, чем в традиционном курсе истории лингвистических учений. Ниже речь идет по преимуществу о фактах истории русской культуры.
1. "Автопортрет языка" в языковой картине мира.
Исходя из классического тезиса, согласно которому язык отражает определенную картину мира, мы вправе предполагать, что один из фрагментов этой картины мира представляет собой своего рода автопортрет языка. Действительно, средства, используемые лингвистикой для описания явлений, относящихся к языку или связанных с языком, присутствуют в самом языке. Соответственно в качестве отправной точки при анализе национальной лингвистической традиции естественно рассматривать систему представлений о языке, обнаруживаемую в самом языке, своего рода "наивную лингвистику", которая представляет собой один из аспектов того, что Н.Хенигсвальд предложил называть "народной лингвистикой". Наивная филология корреспондирует иногда с лингвистическими воззрениями, вполне актуальными для науки о языке. Так, язык противопоставляется речи не только в соссюровской лингвистике, но и во многих языках (Ср. langue - parole, Rede - Sprache, язык - речь и т.п.).
2. Язык в религиозном мировоззрении.
Определенное лингвистически-философское содержание можно усмотреть и в религиозных доктринах. Существенно при этом, что филологический аспект богословия достаточно отчетливо осознавался в истории христианства (в частности в истории русской церкви). Чрезвычайно интересны, например, характерные для Средних веков концепции, прямо связывающие ответы на вопросы о языке с религиозными догматами и библейскими текстами. Эволюция представлений о месте языка в религиозном мировоззрении должна быть предметом, как истории языкознания, так и истории культуры в целом. К этой области относится, например, учение о буквах в славянской книжной традиции. Средневековое сознание видит в буквах не только техническое средство фиксации текста, но и систему символов, имеющих религиозное, философское, а иногда и научное содержание. Учение о буквах - не просто азбука, а чрезвычайно многоаспектное культурное явление. В курсе имеет смысл рассмотреть сочинения черноризца Храбра, Константина Костенечского, анонимные азбучные трактаты, "Лаодикийское послание" Федора.
3. "Азбучное" изучение языка.
Традиционным для восточных славян способом приобщения к книжной культуре было интенсивное чтение канонических текстов, к которому приступали непосредственно после знакомства с азбукой. Это требовало выработки специальных методических приемов, формирования особого типа учебной литературы. Для того чтобы писать по-славянски, человек должен был овладеть навыками использования обширного и многообразного репертуара клише. Видимо, некоторые памятники древнерусской литературы использовались в качестве способствующих этому учебных пособий. На эту роль, по некоторым признакам подходит "Моление (Слово) Даниила Заточника".
4. Рецепция александрийской грамматической системы.
Право грамматики на существование не было очевидным. Перенос акцента с изучения текстов на изучение системы был достаточно длительным, а иногда и болезненным. Окончательное утверждение грамматического подхода к изучению языка приходится на 17 век. Этот культурный процесс имел как идеологические, так и собственно лингвистические стороны.
Практически все национальные грамматические традиции Европы начинаются с переводных грамматик, постепенно адаптируемых к новому языковому содержанию. Начальный этап этой адаптации с предельной наглядностью демонстрирует первое славянское грамматическое сочинение "О восьми частях слова", представляющее собой очевидный перевод греческого источника. Знакомство с латинскими грамматическими сочинениями, опыт их переводов ("Донатус" Дмитрия Герасимова) сделали возможным более свободное обращение с александрийской грамматической системой, реальное приспособление ее к славянским языкам (Лаврентий Зизаний и Мелетий Смотрицкий). Естественно, что и здесь не обошлось без лингвистических трудностей и религиозно-идеологических конфликтов.
5. Традиция языкового коллекционирования в Европе XVI - XVIII вв.
Великие географические открытия повлекли за собой и великие лингвистические открытия. Знакомство с чрезвычайным разнообразием человеческих языков породило традицию языкового коллекционирования, составления сводов информации о языках мира, многоязычных словарей и собраний текстов на этих языках. Завершающие эту традицию словарь П.С. Палласа, "Митридат" И.Х. Аделунга и И.С. Фатера и некоторые другие труды стали важной предпосылкой сравнительно-исторической революции в лингвистике.
6. Проблемы родства и "старшинства" языков в историографии XVII-XVIII вв. Этимология как "вспомогательная историческая дисциплина".
Во множестве исторических сочинений XVII - XVIII вв. мы обнаруживаем этимологические экскурсы, призванные подтвердить точку зрения автора на исторические судьбы народов древности и нового времени.