Всего за 310 руб. Купить полную версию
Полагают, что третий критерий обладает наиболее универсальным характером, все остальные – факультативны. Т.Н. Молошная, монографически описывая субстантивные словосочетания в славянских языках и разграничивая словосочетания и сложные слова, пришла к выводу, что никакие другие критерии, кроме формального, не продуктивны, а таким формальным критерием для неё является морфологическая цельнооформленность, выражающаяся в неизменяемости по падежам и числам первого компонента анализируемого образования [Молошная 1975]. Однако этот критерий, в целом успешно "работающий" при описании сложных слов литературного языка, не всегда выдерживает проверку на материале фольклорных текстов.
Во-первых, для устно-поэтического текста характерна частая дистактность частей тех образований, которые в литературном языке считаются сложными словами типа жар-птица (мы не имеем в виду разрывы слов при распеве):
Жар как птицю опустила я со клеточки
(Барсов, № 61).
Во-вторых, не "работает" в качестве дифференцирующего признака и критерий фонетической цельнооформленности (единичности ударения). Известно, что фольклорному тексту свойственна повышенная подвижность акцента, а также постоянная тенденция к энклитизации и проклитизации. Недаром в фольклористической литературе появилось понятие эпической лексемы (А. Лорд), которая может включать два морфологически цельнооформленных слова. Например, одним ударением обладают устойчивые сочетания типа сине море, чисто поле и т. п. Предельная подвижность ударения, снятие речевой интонации и замена её просодией, повышенная вариативность и т. п. обусловливают гибкость и прихотливость фольклорного слова. Например:
Ты писала б письма-грамотки
По-заране-пору-времечко[Орлов 1962].
В-третьих, неизменяемость компонента, графически изоморфного слову в литературном языке, служит достаточно убедительным аргументом в пользу того, что перед нами часть сложного слова. Согласно критерию морфологической цельно-оформленности, мы должны были бы следующие случаи вывести за пределы сложных слов:
И стал Васильюшко по Нову-граду похаживать.
Ище есть ему цена да во Нов'е-городе?(Рыбн. II, с. 33)
Однако столь же широко распространены аналогичные слова с неизменяемым первым компонентом:
Давно ль выехал из Волын-града из Галича?
(Рыбн. II., с. 28)
Неизменяемым может стать компонент, который обычно склоняется:
Красну девочку в полон взяли,
К граф-Румянцеву приводили(Рыбн. II., с. 44).
Близки к этому случаи, когда первый компонент изменяется, но по своей падежной форме не совпадает со вторым компонентом:
Ай, по бережку конь идёт.
Сива-гривушкой помахивает(Лир. рус. св., № 107);
Да на подушке плиса бархатной <…>
Да тут Иван-от чесал кудри(Лир. рус. св., № 140).
С учётом критерия морфологической цельнооформленности сочетания с приложениями свет-батюшка, свет-дубровушка Т.Н. Молошная безоговорочно относит к разряду сложных слов [Молошная 1975: 39]. И действительно, в значительном количестве случаев компонент свет морфологически не меняется:
– Ой кому же эти перья подбирать будет?
– Да вдовушке да свет Марьюшке(РФЛ, № 163).
Однако компонент свет очень часто варьируется в морфологическом и словообразовательном отношении:
По мостиночке с утра стану похаживать,
Я на светушков – на братьицов поглядывать(Барсов, с. 43);
Разрядят да светы – братцы богоданыи
(Барсов, с. 43);
Светов братьицов я не одобряю
(Барсов, с. 43);
У кормильца света – батюшка
(Барсов, с. 51).
Аналогично и приложение может не соответствовать определяемому существительному в падеже:
Я проглупала родитель свою матушку
(Барсов, с. 62);
Как приду я нонь, горюшиця,
Ко родитель – своей матушке!(Барсов, с. 52)
Факультативность изменения первого компонента приводит к парадоксальным случаям, когда однотипные конструкции в пределах одного и того же контекста принципиально различны: по критерию литературного языка, в первом случае это слово, во втором – сочетание слов. Например:
Как я буду величать свёкр-батюшка,
Как я буду называть свёкру-матушку(РФЛ, № 66).
Думается, что решение вопроса о границах фольклорного слова возможно только при том условии, что мы откажемся от привычных нам критериев литературного языка и взглянем на фольклорный текст как явление особого рода. Вспомним классика языкознания: "В самом деле, что такое "слово"? Мне думается, что в разных языках это будет по-разному. Из этого собственно следует, что понятия "слово вообще" не существует" [Щерба 1958: 9]. Этот тезис необходимо иметь в виду в анализе такого специфичного явления, как народно-поэтическая речь, где почти каждое слово "запрограммировано" другим словом и всем текстом произведения в целом.
Строка народно-поэтического произведения пульсирует, сжимаясь и разжимаясь, гибко подчиняясь напеву или плясовому ритму. Это отражается на грамматической структуре стиха. Вот почему мы обнаруживаем две полярные тенденции. С одной стороны, разрывы слова при распеве (ср.: При-прикладиночка кленовая (Владимир, № 61)) и функционирование частей слова в качестве эквивалента полного слова. С другой стороны, слова сжимаются, прессуются в композиты, наличествующие только в фольклорных текстах. Именно здесь мы видим, как один и тот же комплекс то меняется, уподобляясь слову, то окостеневает и в силу этого сливается с последующим словом.
Фольклорное слово в стихотворном тексте становится своеобразной "поэтической морфемой", т. е. такой речевой единицей, которая равно может быть и отдельным словом, и частью окказионального композита. Только в песенной строке мы можем встретить окказионализмы, которые представляют собой усечённые имена существительные:
Еду я лесом – лес мой невесел,
Еду я полем – поль мой незелен(Прибалтика, № 60);
Венок вила милому.
– Кому этот вен достанется?
Достался вен ровнюшке(Пенза, № 87);
Куст черемухи стоит,
А под этой чермой
Солдат битый лежит(Прибалтика, № 69).
Или слова, в равной степени относящиеся к существительным и к прилагательным:
Ты подуй-ка, подуй, Бурь-погодушка
(Пенза, № 92);
Во секрет слова говаривали
(Кир. II);
Милый бережком идёт,
Радость-песенки поёт(Прибалтика, № 278).
Основной единицей стихотворно-песенного фольклора является строка, которая характеризуется музыкальной, просодической и синтаксической цельностью. Составляющей строки и является "поэтическая морфема" – аналог узуального слова. Думается, что именно это обстоятельство обусловило сохранность кратких прилагательных в атрибутивной функции. Совпадающие по структуре с изолированным корнем, они в равной степени воспринимаются и как автономные определения, и как часть специфического фольклорного композита. В исходной форме (им. – вин. пад. ед. ч. м. р.) они так похожи на морфемы, что в тех случаях, когда одно краткое прилагательное следует за другим, собиратель или редактор соединяют их дефисом: част-крупен дождик, сив-бур-шахматный, бел-горюч камень, сив-космат (Кир., т. 1, № 110, 244, 254, 362). Впрочем, соединяются дефисом и полные прилагательные: удалый-добрый (Кир., т. 1, № 138, 140).
Относительная самостоятельность таких "поэтических морфем" получается из-за ослабления связи между ними, возможной дистактности и перестановки. Например, частое в причитаниях, записанных Е. Барсовым, "слово" дайволюте-тко объясняется в сноске как результат перестановки внутри сочетания дайте-тко волю: "Дайволюте-тко народ да люди добрые" (Барсов, с. 64).