Всего за 310 руб. Купить полную версию
По наблюдениям исследователей, синонимия в фольклоре нередко настолько широка, что семантически сближаются и даже отождествляются не только приставки в однокоренных глаголах, но и такие разнокоренные глаголы, которые по нормам общенационального русского языка синонимичными не являются. Так, в исторических песнях XVII века о Степане Разине постоянно синонимизируются несинонимичные в литературном языке глаголы: плыть – идти – бежать – парусить; выплывать – выбегать; приплыть – прибежать – пригрянуть; схоронить – положить – повалить. О.И. Соколова, сопоставив употребление приставок в литературном языке, диалектной речи и фольклоре, пришла к выводу о том, что в пудожском говоре, например, наблюдается "замещение" значений, выражаемых одними приставками, значениями, присущими другим приставкам, и это "определяет свободу (курсив наш. – А.Х.) выбора той или иной приставки носителями пудожского говора" [Соколова 1970].
На наш взгляд, факт многоприставочности глаголов и рост употребительности таких глаголов в современном фольклоре объяснить чисто лингвистически нельзя. Разгадка секрета по-липрефиксальности кроется в двуприставочности (слова с тремя приставками сравнительно редки, их можно не принимать во внимание, к тому же они не противоречат общему правилу).
Двуэлементность построения многих единиц разных ярусов языка фольклора чрезвычайно продуктивна в устно-поэтической речи. Здесь уместно вспомнить тавтологические повторы, парные синонимы, паратактические конструкции, двандва (парные ассоциативные сочетания), составные числительные, постоянные эпитеты и т. д. Наличие их объясняется особой ролью симметрии в народном искусстве, в основе которой лежит повторяемость смысловых комплексов [Мелетинский 1972: 151]. Стремление к всеобъемлющей симметрии приводит буквально к тотальной синонимичности, когда почти любое слово в определённой позиции может быть синонимом к каждому слову. ".В поэтическом тексте возникает некоторая вторичная "синонимия": слова оказываются эквивалентными только лишь в силу своего изометризма" [Лотман 1970: 146].
Бинарность и связанная с ней всеобъемлющая синонимия являются эффективным средством передачи дополнительной информации, способствуют так называемому приращению смысла. "Приращённая" информация шире простой суммы содержания компонентов и отличается особым свойством – неопределённостью, что увеличивает семантическую ёмкость конструкции, её смысловую валентность. Неопределённость возникает в результате того, что "в фокус изображения попадают самые общие, родовые, типические, и, таким образом, "идеальные", "сущностные" стороны предмета", наблюдается своеобразное "качение" смысла в любой симметричной конструкции [Неклюдов 1972: 207–208].
Все эти соображения о двуэлементности, симметрии, "скрытой" синонимии, семантической "неопределённости" любой бинарной конструкции в фольклоре объясняют, как нам представляется, кажущиеся несообразности в употреблении полипрефиксальных глаголов. Поскольку использование второй приставки не обусловлено (по крайней мере в большом количестве случаев) задачами конкретно смысловыми, т. е. дифференциацией значения именно данного глагола, постольку отпадает необходимость в широком выборе вторичных приставок, круг этот сужается, и в пределах этого круга львиная доля нагрузки падает на приставку при-. Предпочтение, оказываемое этой приставке, видимо, можно объяснить её свойствами. "Приставка при– в говорах широко используется как словообразовательное средство и характеризуется особенностью вносить в глагол разнообразные значения. Многие глаголы с приставкой при– многозначны за счёт смысловых оттенков, вносимых приставкой, эти значения настолько тесно бывают взаимосвязаны, что их трудно разграничить (курсив наш. – А.Х), тем самым эти глаголы обнаруживают тенденцию к полисемии" [Андреева-Васина 1966: 104]. Если в качестве первичной приставка при– обнаруживает столь широкую многозначность, то, когда она является вторичной, комбинаторика приставок ещё более увеличивает её многозначность, ср.:
Призасыпят очи ясны девки красной
(Мезень, № 24).
Приставка при– вносит значение неполноты действия, приставка за– значение законченности. В итоге создаётся значение неопределённости степени действия. Многозначность и связанная с нею неопределённость порождают смысловые алогизмы, например:
Мураву траву шелковую спотаптывала
(Мезень, № 43).
Однако эти алогизмы в художественном плане оправданны, ибо позволяют наиболее экономным способом передать сложность и многоаспектность явления, его диалектику.
В любом случае можно утверждать, что и здесь мы сталкиваемся ещё с одним ярким проявлением диалектики языкового и художественного в структуре поэтического произведения: система поэтики, вырастая из языковой материи, усиливает в ней те свойства и признаки, которые наиболее рациональным образом реализуют поэтические приемы.
Сложные слова с корнем БЕЛ-в народно-поэтической речи
Обращает на себя внимание интересная закономерность в построении сложных прилагательных, имеющих в своем составе "цветовой" корень. Несмотря на то, что все жанры фольклора активно используют колоративные слова, обозначающие цвета как хроматические, так и ахроматические, "цветовым" корнем может быть только ахроматическая морфема черн, бел, сер: тюрьма, палаты, стены белокаменные, перчатки белолайковые, сарафан белорозовый, шатер белобархатный, чудь белоглазая, пшено и пшеница белояровые, береза белокудрявая, стол белодубовый, заяц белоногий; кафтан чернобархатный, девка чернобровая, мужики черноусые. Даже в самых современных частушках эта закономерность проступает чрезвычайно отчётливо. Конечно, объяснить это "чисто" лингвистически невозможно. Выделение и обозначение цветов, их символика и функция – это область этнического, психофизиологического.
Столь же любопытные наблюдения можно сделать над сложными словами, включающими в себя квантитативные (количественные) морфемы: трезвенный, трёхмесячный, семиглавая, семишелковая, двоюмесячный, троелетечко, треугольная, двоеколые, семисаженная, пятистенная, триаршинная и т. д. Специфический отбор "количественных" морфем вряд ли можно объяснить только лингвистическими особенностями.
Среди сложных слов, извлечённых из записей русского поэтического фольклора, выделяются прилагательные с корнем бел-:
Она гуляла, разгуливала
По высоку нову терему,
По палатам белокаменным…(Лир. рус. св., № 154);
Да идёт-то покоем белодубовым…
(Гильф. 2, № 118);
Вы цветы ли, мои цветики,
Цветы алые, лазоревые,
Да голубые, белорозовые!(Лир. рус. св., № 11).
Наличие сложных прилагательных с корнем бел– во всех жанрах русского фольклора и повышенная их частотность не случайны. Возникает вопрос, почему корень бел– так охотно используется в словосложении и каковы стилистические функции этих сложных прилагательных. Нам представляется, что наиболее плодотворным в данном случае будет сравнение устно-поэтического материала с данными различных словарей. Сопоставление словарей писателей со словарями современного русского языка и словарями историческими позволит увидеть интересующее нас явление во временной и функциональной перспективе.
Словари произведений А.С. Пушкина, Д.Н. Мамина-Сибиряка и А.М. Горького зафиксировали сравнительно небольшой круг сложных слов с корнем бел– и отметили низкую их частотность.
В значительном по объему художественном наследии А.С. Пушкина, включая и письма, использовано всего 15 интересующих нас слов: белоснежный, белобрысый, белокрылый и др., из которых четыре – оттопонимические образования: Белогорская, Белорецкие, Белозерский, белорусский [Словарь языка Пушкина 1956: 92].
В "Приваловских миллионах" Д.Н. Мамина-Сибиряка белокурый встретилось пять раз, белобрысый – трижды, белоголовый, белорусый и белоснежный использованы автором однажды [Генкель 1974: 26]. В автобиографической трилогии А.М. Горького отмечен столь же узкий круг сложных слов с корнем бел-: белобрысый, беловолосый, белокурый, белорусы [Словарь трилогии Горького 1974: 100]. Выводы напрашиваются сами собой: рассматриваемые сложные слова в художественной литературе используются редко и представляют собой, если отвлечься от топонимов, весьма ограниченную по семантике группу. Корню бел– присуще только цветовое значение.
Семнадцатитомный "Словарь современного русского литературного языка", отразивший более чем столетний период истории русского языка, естественно, фиксирует большее количество сложных слов с корнем бел-: 1) белый цвет материала: беловойлочный, беломраморный; 2) сочетание в окраске белого с иным цветом: бело-красный, бело-румяный; 3) белый цвет органов тела, частей организма: белобокий, белобородый, белозубый; 4) контрреволюционные объединения: белополяки, белобанди-ты и т. д. [БАС: 1: 374–375]. Совершенно очевидно, что и здесь корень бел– обнаруживает "цветовую" семантику. Исключение составляют терминологические образования типа белогорячечный (от белая горячка) и беломестный (белое место – "земля или двор, освобождённые от податного тягла"). Если сравнить перечень сложных слов с корнем бел– этого словаря с рассмотренными выше словарями, можно определённо сказать, что различие чисто количественное.