Всего за 310 руб. Купить полную версию
Текстовое и коннотативное (затекстовое)
Народное творчество предельно лаконично. То, чего не может сделать былина в своем повествовании (перенестись в прошлое героя, охарактеризовать его одновременно в различных ситуациях, развить несколько сюжетных линий и пр.), можно домыслить на основе максимально сжатого высказывания в его народно-этимологическом имени. Лапидарность народного творчества обычно объясняют его устной природой, ограниченными возможностями памяти человека и многоканальностью прохождения эстетической информации. Действительно, в фольклорных произведениях "пропускная" способность неречевых каналов высока. С этим связано требование комплексного изучения фольклорных произведений. Однако нельзя забывать об особой природе народно-поэтического слова: устная природа обусловила его аккумулирующие свойства.
За каждым тщательно отобранным в многовековом использовании фольклорным словом стоит обязательное коннотативное содержание. Народно-поэтическое слово, как айсберг, состоит из видимой (текстовой) и невидимой (затекстовой) частей. Второй аспект слова отмечен Б.Н. Путиловым на примере папуасского фольклора [Путилов 1976: 87]. Эта сторона устно-поэтического слова еще не изучена, но можно полагать, что фольклорная коннотация отличается от нефольклорной принципиально. За пределами народно-поэтической речи она в известной мере случайна и не системна. В фольклоре же коннотация обусловлена всей системой фольклорного мира и его языка. П.Н. Рыбников заметил: "Почти в каждой личности из народа хранится такой запас этих песнопений, что посредством их крестьяне могут отозваться на каждое событие в жизни, на каждое движение в сердце" [Рыбников 1909: XCIX].
Если справедливо, что в художественном произведении любой приём обладает "релейным эффектом" – небольшим усилием достигать весьма больших результатов, – то в фольклоре "релейный эффект" максимален. "Огромное несоответствие между кипением страсти и крохотным поводом, породившим её, – отличительная черта именно гениальных вариаций, которые являются воплощённым отрицанием всякой риторики" [Роллан 1957: 152], – эти слова следует отнести прежде всего к народному словесному искусству.
Достаточно использовать отдельные фольклорные слова в тексте литературного произведения, как возникает устойчивый колорит народно-поэтической эпики и лирики. Это возможно потому, что каждое такое слово несёт включённую в себя устойчивую ассоциацию с той или иной совокупностью фольклорных образов и ситуаций.
Конкретное и семиотическое
Исследователи заметили, что фольклорное слово не только обозначает понятие или реалию, но и реализует семиотическую оппозицию. Например, окно, ворота в русском фольклоре являются знаками границы между своим и чужим миром, существительное лес – это "лес" и "не-лес, нечто чужое". "При анализе семантики фольклорной лексики всегда необходимо учитывать этот семиотический аспект фольклора, его остаточную ритуальность. Например, лебедь, ворон – это и разные птицы, и "светлое" и "тёмное"" [Оссовецкий 1975: 77].
Думается, что надо разграничивать первичную семиотичность – рефлексы древних моделирующих систем – и семиотичность вторичную, возникшую в самом фольклоре как результат обобщения символики и тенденции к неопределённости. Видимо, не будет ошибкой сказать: семиотичность в фольклоре – это предельная обобщённость символики. Символы, сведённые в классы, создают оппозицию. Так, Я. Автамонов, сопоставив многочисленные символы, взятые из растительного мира, пришёл к выводу, что все они распадаются на хорошие и печальные, причём преобладают символы печали. Деревья и кусты – знаки печали – противопоставлены траве, знаку "светлого" [Автамонов 1902: 247].
Сопоставлением реки и моря, как показывает контекст, осуществляется семиотическая оппозиция "тихое/бурное":
С реченьки утушка слётывала,
С тихой серая вспархивала;
Прилетала утушка,
Прилетала серая
На бурное, на синё море…(Кир. 1, № 961).
Семиотичностью фольклора можно объяснить отмеченную еще А.А. Потебней широкую взаимозаменяемость символов: жених = конь = олень = стадо топчет зелье = руту = васильки или проч. или = сад невесты [Потебня 1883: 44]. Стремлением к семиотичности можно объяснить неопределённость имён собственных. Так, существительное Литва является знаком 1) воинской силы; 2) страны, куда отвозят дань и в результате военного столкновения освобождаются из этой зависимости; 3) места трудного богатырского подвига; 4) страны, чей правитель угрожает русскому городу; 5) косвенной характеристики силы и враждебности персонажа былины; 6) места полона и др. [Митропольская 1974: 26].
Семиотичны столь частые в народном творчестве имена числительные. Утратив чётко фиксированную за каждым числом символику, числительные стали знаками лиричности, фольклорности, пространства, ожидания и т. д.
На материале цветовых прилагательных в русской народной лирической песне видно, что цветовой эпитет соотносится не столько с тем или иным существительным, сколько с той или иной лексико-семантической группой существительных. Он является своеобразным индексом этой группы. Так, белый – универсальный знак положительного. "…В сербской народной поэзии все предметы, достойные хвалы, чести, уважения, любви, – белые…" [Веселовский 1940: 83].
Потеря лексической определённости слова также приводит к превращению его в "условный знак для обозначения чего-то, не вполне ясно представленного" [Оссовецкий 1975: 77].
"Искусство сводит разнообразие явлений к относительно немногим символическим формам" [Потебня 1905: 62] – этими словами можно охарактеризовать развитие в фольклоре вторичной семиотичности.
Номинация и оценка
Народно-поэтическое слово не только строит фольклорный мир, но и оценивает его. Это обусловливает наличие в семантической структуре фольклорного слова особой оценочной компоненты, которая довольно часто преобладает и даже нейтрализует номинативную, как в словах свет, душа, сердце и т. п. Здесь слово превращается в своеобразный артикль сверхположительной оценки.
Особенно заметно это на примере прилагательных, по сути своей являющихся определителями. Например, "цветовые" прилагательные белый, лазоревый, красный, зелёный, чёрный и др. выступают в функции оценочных слов, теряя свою цветовую определённость. Этим объясняются "алогичные" примеры типа:
Под белым шатром под лазоревым
Спит, почивает добрый молодец(Кир. 1, № 596);
Во саде-та все цветики заблекнут:
Аленький мой беленький цветочек,
Желтый лазоревый василёчек(Кир. 1, № 341).
"Часто сами по себе прилагательные обозначают просто качества (зелёный, алый, сизый), но эти качества в народной песне имеют экспрессивный оттенок, чаще всего положительный" [Оссовецкий 1957: 498].
Обычно оценочность выражается морфологически, при помощи префиксов и суффиксов: раскуст, раздворянчик и т. п. Если же морфологический показатель отсутствует, номинативную и оценочную компоненты разграничить трудно. Чаще всего кажется, что последняя отсутствует. Однако в тех случаях, когда употребление прилагательного в номинативном значении противоречит логике здравого смысла, мы отчётливо видим оценочный характер его. Так, О.И. Богословская, указав на семь значений слова белый, в анализе песенного примера: "Отшумела рожь белым колосом, Откричал милой громким голосом" – объяснила употребление эпитета белый "влиянием "чистой" традиции" [Богословская 1974: 149]. На самом же деле прилагательное в условиях необычного сочетания ярко проявило свою оценочную компоненту. Подобное свойственно не только "цветовым" прилагательным:
Я пойду ли сам крутым бережком,
Я найму ль себе новых плотничков…(Песни, собранные писателями, с. 196).
Частое в фольклорных текстах прилагательное новый содержит в себе компоненту "лучший", так как новый не противопоставлен старому. Иных плотников, домов, теремов в фольклоре не бывает.
Обязательное наличие оценочной компоненты в лексическом значении слова является требованием лирического жанра с его нравственной оценкой всего сущего в фольклорном мире и обеспечено свойствами диалектной лексики, обладающей повышенным эмоциональным тонусом и аккумулирующей максимальный набор средств экспрессивного выражения.
Собственное и иерархическое (ценностное)
Собственным назовем свойство фольклорного слова как автономной сущности, иерархической (ценностной) – доминанту, возникшую в слове в результате постоянного и длительного совместного употребления его с другими словами.
В.Г. Белинский отметил эту антиномию как "бессмыслицу": "…в третьем стихе палица названа медною, а в пятом железною" [Белинский 1954: 428]. В фольклоре предшествующий элемент в какой-то мере программирует последующий. В итоге обязательного следования рождаются иерархически ценностные отношения, закрепляющиеся в семантике слов. Наличие иерархически ценностной компоненты у прилагательных сосновый и дубовый:
Ва сасновах сенсах
Ва дубовах сенсах,
–
Казак дефку выкликая(Хал., № 368) –
объясняет столь частый "алогизм". Второе слово выступает фольклорным, аналогом сравнительной или превосходной степени.
Насланы полы да там дубовыи,
Перекладинки положены кленовые