Всего за 250 руб. Купить полную версию
Так, слуховое, зрительное восприятие явлений природы, например, в стихотворении "Я жду...", в котором строки: "Соловьиное эхо / Несется с блестящей реки, / Трава при луне в бриллиантах, / На тмине горят светляки" – определяют импрессионистическую недописанность лирического субъекта в мотиве ожидания ("Я жду..."). Повторяющееся "Я жду" (все три строфы начинаются с этих слов) усиливает эмоциональный тон стихотворения: через заявленный мотив настойчиво повторяется предикативность лирического субъекта – она в ожидании. Таким образом, ожидание – единственный "поступок" лирического субъекта, "поступок" его сердца, который невыразим, чем объясняются многоточия в каждом случае после слов "Я жду..." В "каталоге" явлений природы, который присутствует в каждой строфе после повторяющихся "Я жду...", – интериоризация природы, чем объясняется то, что в "каталог" явлений природы вносится "биение сердца" лирического субъекта, "трепет в руках и ногах".
В последней строфе лирический субъект дается не просто в созерцательно выстроенной картине природы, он в причинно-следственных отношениях с ней – природой:
Я жду... Вот повеяло с юга;
Тепло мне стоять и идти;
Звезда покатилась на запад...
Прости, золотая, прости!
Обращает на себя внимание характерная для стилистики Фета последняя строка стихотворения: "Прости, золотая, прости!", которая не о звезде, "покатившейся на запад", как может казаться на первый взгляд, она о той, кто является причиной "биения сердца" лирического субъекта. Таким образом, стихотворение "Я жду..." о любви, о которой поэт говорит на "языке" природы, понятном художнику: "только художник на всем чует прекрасного след" (Д. Благой).
В цикле "Вечера и ночи" с неизменным спутником – образом соловья – мотив ожидания присутствует у Фета и в других стихотворениях: "Здравствуй! Тысячу раз мой привет тебе, ночь!", "Право, от полной души я благодарен соседу..."
Мотив ожидания и встречи с возлюбленной, выраженный через образы соловья и розы, – основной мотив персидской поэзии; он характерен и для любовной лирики Хафиза. Так, его стихотворение "Приди: израненное сердце, быть может, исцелится вновь..." завершается бейтом:
Приди, приди: уже трепещет моих желаний соловей,
Благоуханной розой встречи он хочет насладиться вновь!
(Перевод С. Липкина)
У Фета тоже соловей – выразитель чувств лирического субъекта: "под окном соловей громко засвищет любовь" (стихотворение "Право, от полной души я благодарен соседу..." (1842). В стиле Хафиза выписан эротический портрет возлюбленной:
Что за головка у ней, за белые плечи и руки!
Что за янтарный отлив на роскошных извивах волос!
Стан – загляденье! притом какая лукавая ножка!
Будто бы дразнит, мелькая...
Говоря о любовной лирике Фета, необходимо отметить присутствие в ней еще одного хафизовского мотива – мотива опьянения, который характерен для стихотворений позднего периода. Так, в стихотворении "Моего тот безумства желал, кто смежал..." (25 апреля 1887) этот мотив становится основным в теме любви, которой поэт остается верен и в старости:
Злая старость хотя бы всю радость взяла,
А душа моя так же пред самым закатом
Прилетела б со стоном сюда, как пчела,
Охмелеть, упиваясь таким ароматом.
Через эту тему, выраженную с помощью парного образа "пчела – аромат", определяется полнота мироощущения лирического субъекта, его способность любить, а значит жить:
И, сознание счастья на сердце храня,
Стану буйства я жизни живым отголоском.
Этот мед благовонный – он мой, для меня,
Пусть другим он останется топким лишь воском!
С хафизовской любовной лирикой перекликается и стихотворение "Не нужно, не нужно мне проблесков счастья..." (4 ноября 1887), в котором мотив опьянения присутствует в контексте мотива сна:
Когда бы ты знала, каким сиротливым,
Томительно-сладким, безумно-счастливым
Я горем в душе опьянен, –
Безмолвно прошла б ты воздушной стопою,
Чтоб даже своей благовонной стезею
Больной не смутила мой сон.
Как принято утверждать, мотив сна – "продукт" европейского, позже русского романтизма. Так, фетовед В.Н. Касаткина пишет: "Только романтики проявили особый интерес к сновидениям как действительному воплощению главного принципа их творчества – осознания и предугадывания двоемирия, глубинной противоречивости бытия, двоемирия, которое так очевидно представлено в сне и пробуждении. <...> Сон в романтизме всегда контрастен действительности. Пробуждение – это или возврат к тягостной, убогой действительности, или, напротив, освобождение от кошмаров сновидений" [8: 69].
Вместе с тем анализ лирики Фета приводит исследователя к следующему, на наш взгляд, весьма ценному положению: "Фета обычно не занимают романтические сюжеты сновидений (хотя есть и исключения). Его лирика сновидений приобретает все более философско-психологическое наполнение". Уже в ранних стихотворениях поэта, отмечает исследователь, обнаруживаются "субъективный и объективный принципы лирики сновидений", которые в дальнейшем развитии лирики Фета сохраняются и все больше сливаются, "обозначая его философский взгляд на мир и онтологические переживания, интуитивные и разумные" [8: 72].
Взяв за основу данное утверждение авторитетного фетоведа, обратимся к стихотворению "В царство розы и вина – приди..." из цикла "Из Гафиза" с целью осмысления философского содержания мотива сна в лирике Фета:
В царство розы и вина – приди,
В эту рощу, в царство сна – приди.
Инстинктом художника Фет понял тип мироощущения Хафиза. "Царство розы и вина" – это прежде всего мир воображения-видимости поэта, который становится миром его поэзии. Лирика Хафиза становится толчком к воображению Фета. Любопытно, что мотива сна в буквальном его определении у Хафиза нет, он выражен опосредованно, через мотив любви:
Приди, Хафиза уничтожь: никто мне в мире не поверит,
Что жил, что был я сам собой, когда лишь ты существовала!
(Перевод С. Липкина)
В контексте сказанного любопытно обратиться к философии Ибн Араби – крупнейшего представителя средневекового арабо-мусульманского мистицизма. Так, в Геммах мудрости, в частности в "Гемме мудрости лучезарной в слове Иосифа", объясняется миропорядок следующим образом: "...то, что именуется миром, по отношению к Богу – то же, что тень по отношению к человеку. Сие тень Бога, и сие же – воплощение соотнесения бытия с миром..." Вместилище для сей тени Божьей именуется миром [9: 189]. Коль скоро миропорядок таков, то мир иллюзорен (мутаваххам), у него нет истинного бытия. В этом и заключается смысл видимости [9: 190]. Мир видимости – мир сна. Посланник Божий сказал: "Люди спят, умерев же, очнутся" [9: 187]. Следовательно, миропорядок таков, что человек сам – видимость-воображение, все постигаемое и высказываемое им есть лишь видимость-воображение. Все бытие – видимость в видимости, истинное же бытие – это Бог как Самосущность и как Воплощенная сущность [9: 191].
Данные определения Ибн Араби ценны и тем, что они, на наш взгляд, совершенно необходимы в осмыслении эпиграфа к стихотворению-поэме Фета "Соловей и роза", анализ которого мы даем в отдельной части нашего исследования. Пока, предваряя непосредственный анализ этого произведения, в рамках обзорных характеристик образов соловья и розы скажем, что шопенгауэровские строки в качестве эпиграфа ("Равномерность течения времени во всех головах доказывает более, чем что-либо другое, что мы все погружены в один и тот же сон; более того, что все видящие этот сон являются единым существом") совершенно созвучны выше приведенным изречениям Ибн Араби. Созвучие определяется связью Шопенгауэра с восточной философией, о чем мы будем говорить, представляя наш анализ названного произведения Фета. На наш взгляд, обнаружение подобной связи способствует более глубинному осмыслению не только данного произведения Фета, но и всего его творчества, что противоречит существующему мнению о том, что поэт "присоединил" эпиграф, взятый из Шопенгауэра, и как таковой в художественно-философской мысли произведения не играет существенной роли [см., например: 8: 69–81].
В сокровищницах воображения Фета доминирующую роль играет соловьиное пение, являющееся прообразом "грезящей", "мифотворческой" поэзии Фета, о чем пишет в своем исследовании Г.П. Козубовская. Соловей организует мифосимволический комплекс соловьиного сада. Через образ соловья интериоризуется, субъективизируется природа. Исследователь утверждает, что вершина лиризма Фета – в осуществлении принципа "стать природой" [10]. Принцип "стать природой" выражает мифопоэтическое сознание народов. Эстетика восточной поэзии сохранила этот тип сознания и в Новое время. В XIX в. этот тип сознания оказался привлекательным для поэтов романтиков как Европы, так и России.
Цикл "Из Гафиза" является творческой иллюстрацией определения мифологического сознания Фета, перекликающегося с аллегорическим сознанием восточного поэта.
Как у Хафиза, у которого образ соловья равен образу автора ("Несчастный, как и я, любовью к розе болен"), соловей – "заместитель" Фета, причем не только в мифологемах поэта, но и его философемах, в которых выражено понимание поэтом мира как такового: "Странные мысли / Приходят тогда мне на ум: / Что это – жизнь или сон? / Счастлив я или только обманут?" (стихотворение "Я люблю многое, близкое сердцу..." (1842)).