Всего за 250 руб. Купить полную версию
Взгляд на тропеическую систему поэзии Фета, а также на средневековую поэзию Востока как на явления эпох, ориентированных на троп, позволит осмыслить риторику текста Фета как отдельное "большое слово" (Ю. Лотман), ориентированное на троп, когда образ включается в бесконечную игру синонимов, когда одна семантическая единица заменяется другой; эта "игра", естественно, содержит и семиотическое выражение тропа (например, образы соловья и розы в каждом стихотворении Фета имеют свою семантическую транскрипцию и свое семиотическое выражение, о чем будем говорить дальше).
Наша задача – рассмотреть своеобразие поэзии Фета как риторического целого в его отношениях с риторикой восточной средневековой поэзии, в частности, Хафиза.
Естественно, что риторика восточной поэзии воспринимается Фетом в проекции на романтические нормы русской поэзии XIX в., создавая тем самым "риторику отказа от риторики" (Ю. Лотман), что становится объективной причиной культурно-исторического характера для формирования "риторики второго уровня". В художественно-эстетической концепции "риторики второго уровня" огромную роль играют субъективно-авторские особенности, когнитивные возможности и способности поэта, тип его творческого мышления, комплексы его привязанностей, увлечений и т.п. Последнее является весьма важным фактором в решении поставленной проблемы.
Риторика текста в ее формальных характеристиках объяснима законами языка, но, как пишет М.Ю. Лотман, между языковым и риторическим единством текста существует принципиальная разница. "Риторическая структура не возникает автоматически из языковой, а представляет решительное переосмысление последней (в системе языковых связей происходят сдвиги, факультативные структуры повышаются в ранге, приобретая характер основных, и проч.)" [4: 66]. Сказанное относится и к "риторике второго уровня". Риторика текстов Фета, осмысленная нами как "риторика второго уровня", характеризуется риторической структурой первого уровня, в нашем случае художественными образами-тропами Хафиза, внесенными в текст Фета как бы извне, из другого культурного, семиотического пространства. Сдвиги, происходящие в системе языковых связей, в "риторике второго уровня" объясняются универсальной и индивидуальной когницией концептов-образов в системе текста.
Семиотическое пространство, определяющее "поэтическую стилистику", художественно структурируется системой концептов, которыми и определяется риторика текста, т.е. система тропов – художественных образов [4: 69]. В основе каждого тропа, рассмотренного с когнитивной точки зрения, лежит, как утверждают лингвисты, работающие на стыке с философией, определенный концепт: концепт объекта (предмета, явления), концепт/концепты его атрибутов, концепты действия с объектами, концепты пространства и времени, т.е. концепт, который можно считать входящим в число архетипов коллективного сознания, универсального для всего человечества. В формировании концептов значимы культурные, национальные факторы. Для нас необходимым является определение концепта как риторической структуры, вытекающей из законов языка и реализующейся на уровне построения целостных текстов.
Можно выделить концепты универсальные, свойственные человеческому сознанию в целом, концепты национальные, отражающие национальный тип мышления и определяющие тот или иной тип культуры в том или ином литературном направлении, явлении, и концепты индивидуальные.
Следует заметить, что базисные концепты, являясь общими для разных культур, обладая, естественно, специфическими характеристиками в каждой конкретной культуре, являются "узнаваемыми" в основе того или иного тропа, определяющего риторическую структуру, вытекающую из законов языка и реализующуюся на уровне текста. А вот индивидуальные концепты содержат все то, что определяется как концепт универсальный, национальный плюс то, что называется типом мышления, когнитивной способностью человека к осознанию окружающей действительности и построению концептуальной картины мира. Когнитивная способность – это "совокупность психических (ментальных, мыслительных) процессов – восприятия мира, простого наблюдения за окружающим, категоризации, мышления, речи, служащих обработке и переработке информации, поступающей человеку либо извне по разным чувственно-перцептуальным каналам, либо уже интериоризированной и реинтерпретированной человеком" [цит. по: 6: 116].
Задача данного исследования – через тропеическую систему лирики Фета охарактеризовать когнитивные особенности творческого сознания поэта, проявившиеся в его художественной картине мира и зависящие, с одной стороны, от концептосферы русского романтизма XIX в., а с другой стороны – от степени категоризации воспринятого восточного материала. Термин "категоризация" используем в двух его определениях: это "способ придать воспринятому миру упорядоченный характер, систематизировать наблюдаемое и увидеть в нем сходство одних явлений в противовес различию других" (Е.С. Кубрякова); это "процесс опознавания воспринимаемых сущностей или отнесение их к уже имеющимся группам, характеристики членов которых приписываются этой новой сущности и учитываются на разных уровнях осознаваемости как выводное знание" (А.А. Залевская) [цит. по: 6: 57].
Когнитивные особенности творческого сознания Фета, осознание окружающей действительности, художественная картина мира выстраивались благодаря восприятию опыта мира, Запада и Востока. Совокупностью ментальных, мыслительных процессов в восприятии мира объясняется интерес Фета к восточной поэзии, что способствовало формированию особого типа мышления, который можно определить как целостный, универсальный. Подобный тип мышления и способствовал формированию фетовской эстетической концептуальной картины мира.
Именно когнитивной индивидуальностью Фета объясняются многие образы, заимствованные из восточной поэзии (через поэзию Хафиза, Саади). В художественной картине мира Фета образы, заимствованные из Хафиза, так или иначе определяют концептуальное целое всего его творчества.
Так, образы соловья и розы, широко распространенные в арабской и особенно персидской поэзии, заимствованные западной поэзией, позже русской, у Фета становятся символической концентрацией разного в едином, в концептуальном выражении образы раскрываются линейным развертыванием единого в разных стихотворениях, что дает веер смысловых оттенков одного и того же образа. Можно сказать, что эти образы становятся исходными символами в любовной лирике Фета, емкость которых, если воспользоваться определением Ю.М. Лотмана, "пропорциональна обширности потенциально скрытых в них сюжетов". Текст Фета (его любовная лирика – поэтический роман) превращается в парадигматический набор различных вариантов исходных символических образов соловья и розы. Ими определяется пучок возможных парадигм в художественном пространственно-временном выражении в рамках сюжетов стихотворений.
Образы соловья и розы присутствуют у Фета в его картине природы (циклы "Вечера и ночи", "Весна"), в любовной лирике как средство выражения "невыразимого". Образы соловья и розы выступают как раздельно, так и как парный образ ("Соловей и роза"), возможен вариативный ряд парности: пчела-роза, пчела-цветок. Причем любовная лирика с образами соловья и розы у Фета часто становится выражением его философских, эстетических взглядов на жизнь ("Сентябрьская роза", "Осенняя роза"). Так, фетовед Д.Д. Благой пишет: "Любовная лирика Фета, помимо своих замечательных поэтических качеств, представляет особенный интерес и потому, что она дает возможность глубже проникнуть в его общефилософские, а соответственно, и эстетические взгляды..." Природа в картине мира Фета, как отмечает Благой, – "необъятный, непонятный, благовонный, благодатный мир любви" [7: 612]. Он имеет ввиду стихотворение "Роза" (1864 (?)), которое имеет откровенно эротический тон, характерный для средневековой арабской, персидской поэзии: "И тебе, царица роза, / Брачный гимн поет пчела". Как пишет Благой, вся природа у Фета "восстает против аскетической теории автора "Крейцеровой сонаты"". Для поэта, который воспринимает мир природы как мир любви ("Мир любви передо мной"), природа и любовь – равнозаменяемые понятия.
В цикле "Вечера и ночи" образ соловья как олицетворение природы-жизни, любви в ней и является выразителем гармонии мира, "мира как красоты" (Д. Благой):
Что за вечер! А ручей
Так и рвется.
Как зарей-то соловей
Раздается.
Рефлексия природы приводит творческое сознание Фета не только к осознанию "одухотворенности" природы, но и интериоризации, благодаря чему и становится возможным о человеческих переживаниях, ощущениях говорить на "языке" природы.
"Язык" природы дал Фету понимание природы как источника жизни, источника любви, красоты. Стихотворение "Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно..." (1842) нужно воспринимать как художественно-эстетическое кредо прекрасного в жизни. "Болтать" о прекрасном – скучно, "к зевоте ведут"... Подобные разговоры были, как знаем, характерными для времени (представления о прекрасном И.С. Тургенева, Н.Г. Чернышевского, Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского). У Фета же прекрасное не нечто абстрактно-теоретическое, а реальное, вполне земное. Художник природным инстинктом, как и пчела, "чует прекрасного след":
Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать, друг мой;
Знаю, что в этих глазах, черных и умных глазах,
Больше прекрасного, чем в нескольких стах фолиантах,
Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ.
Только пчела узнает в цветке затаенную сладость.
Только художник на всем чует прекрасного след.
Чувственность у Фета – "инструмент" восприятия мира природы, она в поэтическом мироощущении поэта – средство познания прекрасного.