Всего за 250 руб. Купить полную версию
И наконец, следует обратить внимание на то, что глубина, выраженная бинарным образом "хор светил" – "длань мощная", имеет форму купола, купола ночного неба. Купол как выражение глубины, если воспользоваться определением того же Шпенглера, является "исконным гештальтом мира", прасимволом мира, врожденным и для русского человека, поскольку в нем – "душа той культуры, которая воплощается в нашей жизни" [6: 337]. Купол как символ протяженности обязан, по мысли Шпенглера, магической душе арабской культуры, "очнувшейся во времена Августа в ландшафте между Тигром и Нилом, Черным морем и Южной Аравией, со своей алгеброй, астрологией и алхимией, мозаиками и арабесками, халифатами и мечетями, таинственными священными книгами персидской, иудейской, христианской, "позднеантичной" и манихейской религии" [6: 346].
Фет в своем стихотворении показал этот гештальт мира и как приобретенный опыт, в котором есть закономерность постижения мира, поскольку каждый, пришедший в этот мир, на своем опыте повторяет творческий акт постижения глубины как пространства мира. Если говорить о личном опыте человека, то прасимвол глубины восходит к мирочувствованию, связанному с актом рождения и самыми первыми детскими впечатлениями.
Феноменология ночного неба, эмоционально-волевой тон его как явление творческого акта Фета объясняется, с одной стороны, "врожденным мироощущением" (В.Н. Топоров), с другой – приобретенным, субъективным опытом, который связан с образом моря. Оба образа содержат внутреннюю обусловленность – "трансперсональную доминантность", т.е. архетип, в основе которого лежит "морской" комплекс (В.Н. Топоров).
В стихотворении "Как нежишь ты, серебряная ночь..." (1865(?)), как в рассмотренном выше, переживание пространства (глубины ночного неба, которое, как океан) дает возможность не только чувственного, созерцательного восприятия мироздания как некоей "тайны", но и осмысления своего "Я" как силы, "способной лететь над этой тайной бездной".
Стихотворение написано в форме обращения лирического субъекта к "серебряной ночи", которая сразу определена в своей предикативной функции. В этой функции – связь души человека с мирозданием:
Как нежишь ты, серебряная ночь,
В душе расцвет немой и тайной силы!
Переживание пространства "серебряной ночи" приводит к мысли о конечности всего земного ("Весь этот тлен, бездушный и унылый!"); в основе подобного переживания – врожденное мирочувствование пространства как убивающего время: человеческое "Я" неизмеримо ничтожно по сравнению с безграничным пространством мироздания. Вместе с тем то же переживание пространства воспринимается как безграничная мощь, способная "окрылить" человека, дать ему силы "превозмочь / Весь этот тлен, бездушный и унылый!"
Во второй строфе восторженное описание ночного неба, как и в стихотворении "На стоге сена ночью южной...", дается в зрительной игре с пространством, когда вертикали взгляда имеют направление то сверху вниз, то снизу вверх:
Какая ночь! Алмазная роса
Живым огнем с огнями неба в споре,
Как океан, разверзлись небеса,
И спит земля – и теплится, как море.
Эта зрительная игра с пространством дает возможность соединения неба с землей, моря с небом, земли с морем. Макрокосм как пространство в зрительном восприятии лирического субъекта предстает как нечто единое, взаимоопределяемое: земная "алмазная роса" определяется через явление небесное, "с огнями неба", земля сравнивается с морем, она, "как море". В ощущении мироздания как нечто единое основным врожденным понятием является восприятие земли кровным своему "Я", чем и объясняется очеловечивание образа земли: "спит земля – и теплится, как море".
В третьей строфе через принцип кольцевой композиции повторяется основная мысль стихотворения о родстве человеческой души с "жизнью звездной", художественно выраженной через интериоризацию :
Мой дух, о ночь, как падший серафим,
Признал родство с нетленной жизнью звездной <...>
Присутствие мифологического образа "падший серафим" определяет врожденный, архетипический опыт человечества в признании родства "с нетленной жизнью звездной". Разница в строфах следующая: если в первой строфе лирический субъект, обращаясь к "серебряной ночи", просит: "О, окрыли – и дай мне превозмочь / Весь этот тлен, бездушный и унылый!", то в заключительной строфе признание родства "духа" с "нетленой жизнью звездной" окрыляет его:
И, окрылен дыханием твоим,
Готов лететь над этой тайной бездной.
Экзистенциальный образ "тайны бездны", как и в предыдущем стихотворении, раскрывает смысл интериоризации как художественного приема, который заключен в том, что постижение пространства мироздания одаривает человека необходимым опытом ("окрылен дыханием твоим"), способствующим готовности "лететь над этой тайной бездной". Таким образом, именно пространственное восприятие мироздания, переживание глубины пробуждает в человеке основной инстинкт – инстинкт страха и вместе с тем то же переживание, в котором ощущение родства с этим мирозданием, одаривает человека силой, способной преодолеть этот страх.
Весьма любопытным в контексте основной проблемы нашего исследования представляется цикл стихотворений А.А. Фета "Море".
Начнем с того, что у Фета в цикле "Из Гафиза" есть стихотворение "Грозные тени ночей...", эмоциональное настроение, экзистенциальное содержание, а также "морская" образность которого найдут свое развитие в цикле "Море". Вот это стихотворение "Из Гафиза":
Грозные тени ночей,
Ужасы волн и смерчей, –
Кто на покойной земле,
Даже при полном желаньи,
Вас понимать в состояньи?
Тот лишь один вас поймет,
Кто, под дыханием бурь,
В неизмеримом плывет
От берегов расстояньи.
Морская тема с "прозаическим" значением образа моря не характерна для Хафиза – поэта-мыслителя, в силу обстоятельств географических, он не маринист. Но образ моря присутствует в некоторых его газелях. Любопытно, что бейт газели "Вновь пусти по кругу чашу, – кравчий, все страдальцы в сборе!":
Ночь темна, свирепы волны, глубока, страшна пучина, –
Там, на берегу, счастливцы, знают ли, что тонем в море?
(Перевод С. Липкина)
перекликается с фетовским стихотворением "Из Гафиза", процитированным выше.
И в двустишии Хафиза, и в "переводе" Хафиза Фетом символический образ моря оказывается явной метафорой тех ситуаций в жизни человека, которые в художественно-философском выражении того и другого получают свое отражение в универсальных парадигмах искусства вообще – "Человек – Мир". Символический образ моря становится "универсальным" способом корреляции сущностного и экзистенциального бытия как парадоксальной смысловой структуры, в которой бесконечное выражается в конечном, вечное – во временном и т.д.
"Морской" комплекс и свойственная ему образность могут быть прокомментированы через мотивную систему, в которой доминантным является мотив одиночества, покинутости, выражающий смысл экзистенциально осмысленного бытия. Переживание сущностного как противостоящего человеческому "Я" и зарождает экзистенциальное переживание этого сущностного как бытия.
Образ берега у Фета в контексте того же "морского" комплекса дополняет семантику основного мотива стихотворения: переживающего чувство покинутости, одиночества, поймет лишь тот, кто, как и он, заброшен в "ужасы волн и смерчей", "Кто, под дыханием бурь, / В неизмеримом плывет / От берегов расстояньи". Берег в контексте основной мысли произведения становится разъединяющим локусом: есть те, кто "на покойной земле", и те, кто "плывет от берегов расстояньи". Образ берега с подобной семантикой становится знаком полного отсутствия диалога между теми, кто разъединен "берегом": "Кто на покойной земле, / Даже при полном желаньи, / Вас понимать в состояньи?"
Таким образом, семантика метафорического образа моря как некоей стихии у Фета, как и у Хафиза, достаточно прозрачна. Интериоризированная стихия морская у того и другого выражает "стихию" человеческого бытия и "стихию" человеческой души. Сознательное или подсознательное чувство "родственности" самой "морской" темы и способа ее "разыгрывания" непроизвольно "сидит" во внутренней психологической, ментальной структуре автора. "Морской" комплекс, восходящий к "пренатальному сознанию", о чем пишет В.Н. Топоров, является настолько "родственным", своим для каждого человека, что интериоризация образа моря невольно выражается через "комплекс" моря, который переживается, как неотъемлемая часть своего "Я".
Символический образ моря в парадигматическом ряду фетовских валентностей находит свое выражение в этом цикле в двух основных парадигмах поэта: "Я и Мир как мои ощущения" и "Я и Ты".