У Ницше неуловима граница между тем, что он утверждает, отвергая, и тем, о чем он предостерегает, открывая. "Антихрист" – это развернутое обоснование тезиса "Бог мертв". Для самого Ницше вопросы о границах между Богом и церковью, о том, какое христианство он отвергает, идут вторым планом. На первом же плане – ситуация и процесс освобождения мира от Бога. Он, Заратустра, освобождает мир от Бога и делает это сейчас, на наших глазах, на глазах читателя, "переоценивает все ценности" и становится сюжетом "Антихриста", "Переоценки всех ценностей". И потому не столь важно, какое христианство отвергает Ницше (он скорее антихристианин, чем безбожник), важна сама ситуация лишения человека его главной опоры – Бога. "Антихрист" заключает в себе бездну, которая следует за снятием пределов. Эта бездна была и миром, в котором в последние годы жизни пребывал сам Ницше – самый прославленный из убийц Бога (Камю). Таким образом, преодоление пределов – это риск оказаться в бездне, Ницше формулирует, по сути, сюжет длинного ряда явлений экзистенциального сознания – от Андреева и Кафки до Сартра и Мамлеева.
Из ницшеанского "по ту сторону добра и зла", с уничтожением границ между которыми звучит "не бойся ничего" и "все позволено", вырастает еще один конфликт и сюжет экзистенциального сознания – это деформация человеческой психики, преодолевшей пределы (Керженцев Андреева, Геродот Сартра, Герман Карлович Набокова). Сознание ХХ века будет биться над моделированием ситуации, через которую можно найти и обозначить меру для "ничего не бойся" и "все позволено", и сделает те выводы, какие, ощущая их интуитивно, не сделал Ницше: о риске беспредельностей, в которые вел его Заратустра и его Антихрист. "Если Ницше не высказывался до конца жизни прямо и открыто, то лишь потому, что не смел отважиться на такой подвиг, вернее, потому, что не наступило еще время говорить с людьми откровенно" (Шестов). Но не исключено, что Ницше – "смел отважиться" на все; ему, действительно, "все позволено". А "не высказывался он до конца жизни прямо и открыто лишь потому", что, преодолев пределы, он первым и испытал беспредельности иррационального бытия. Преодолеть пределы – в этом своем праве он не сомневался; увлекать в беспредельности безумия – на такой призыв он не решился. Это совершила литература ХХ в. – в кафкианской "Норе", беловском "Петербурге", андреевском "Полете", набоковской "Защите Лужина".
V
Черты экзистенциального сознания в прозе Л. Толстого: "Плод мгновенного озарения светом истины"
Обосновывая целесообразность и правомерность постановки проблемы, процитируем слова современника Л. Толстого, изящнейшего импрессиониста русской критики Ю. Айхенвальда. Лев Толстой видится ему "участником мировой сути", который сам "стоит" (и читателя своего ставит) "точно у самого края природы, в какой-то последней стихийности, где натурализм готов уже вызвать отвращение, но вызывает не его, а ту жуть, которая идет на наше сознание от концов и пределов естества". Речь – о "Холстомере"; но разве в меньшей мере о "Смерти Ивана Ильича" (или о Сартре, Андрееве, Камю)? Еще одно свидетельство экзистенциальности мировидения позднего Л. Толстого. В 1936–1937 гг. И. Бунин, работая над книгой "Освобождение Толстого", собрал и систематизировал параметры его экзистенциального мышления. Приведем некоторые характеристики: "Материя для меня самое непонятное…"; "Что я такое? Разум ничего не говорит на эти вопросы сердца. Отвечает на это только какое-то чувство в глубине сознания…"; "Чтобы жизнь имела смысл, надо, чтобы цель ее выходила за пределы постижимого умом человека"; "Дорого и радостно общение с людьми, которые в этой жизни смотрят за пределы ее"; "…Весь этот мир с моей жизнью в нем есть только одна из бесчисленных возможностей других миров и других жизней и для меня есть только одна из бесчисленных стадий, через которую я прохожу…"; "Жизнь человека выражается в отношении конечного к бесконечному" и др.
К экзистенциальным перспективам 1880-х годов Л. Толстой приходит не вдруг и не сразу. Необходимость обновлений исподволь зрела в его творчестве, внутренне подготавливая его экзистенциальное сознание. Это и взгляд на такие категории человеческого бытия, как война, мир, жизнь, смерть (интерес к ней устойчивый и постоянный), природа (тема не только изобразительная, но призванная помочь понять, что есть человек). Это и неповторимая толстовская органика: почти бытийственное, онтологическое интуитивное ощущение единства природы и человека, растворение Я в бытии и природе (одна из вершин – "Холстомер": границы человека и природы вовсе сняты). Это постановка проблемы "Бог и человек", стремление понять их соотнесенность. По сути, здесь зерно экзистенциальной проблемы – проблемы пределов. Но если экзистенциальное мышление исследует проблему пределов в ситуации "мир без Бога", то Л. Толстой "Бога" видит не столько в теологическом аспекте, сколько в качестве "предела" для человека. "Бог" в творчестве Толстого материализует собою те изначальные этические пределы, которые определяют человека.
Это внутреннее перерождение великого писателя ощутил Л. Шестов: еще в работе "Добро в учении гр. Толстого и Ф. Ницше" (1899) он отстаивает право Л. Толстого на философскую деятельность и одним из первых пишет об "узости" реализма для философии Толстого: "Сказать про гр. Толстого, что он – не философ, – значит отнять у философии одного из важнейших ее деятелей".
Экзистенциальное мышление Л. Толстого сформировалось в тот момент – когда идея Бога была поколеблена и в мире, и в мировоззрении самого Толстого (знакомство с Шопенгауэром – в числе прочих причин). Перед писателем встал вопрос пределов человеческого бытия, способных заменить утраченного Бога.
Принципиальные изменения в художественном мышлении Л. Толстого отмечаются, но наблюдениям Б. Эйхенбаума, еще в романе "Анна Каренина". В произведении жизнь обнажена: она развернута как органическое хотение жизни, как элементарная, ничем не прикрытая воля. Толстой строит роман на самых основных, стихийных силах и процессах человеческой жизни. И вновь, как в начале века у Ю. Айхенвальда, возникают экзистенциальные характеристики творчества Толстого.
То, что центром одного из первых произведений русской экзистенциальной традиции – повести "Смерть Ивана Ильича" – стала тема смерти, не случайно. Толстой и прежде приближался к главной экзистенциальной тайне ("Три смерти", "Война и мир", "Анна Каренина"). О процессе вхождения писателя в тему свидетельствует В. Шкловский: "…Как у писателя, у Л.Н. Толстого был и особый интерес к смерти. Он не раз навещал умирающих больных и проникновенно всматривался в их лица, глаза, пытаясь познать границу между жизнью и смертью". В спектре философских проблем русской литературы XIX века все большее место стала занимать тема смерти, волнующая своей всеобщностью. Но это всеобщность особого рода. Смерть всегда моя, всегда – и равно для всех – неведома, всегда – одна.
Первым определил тему смерти Платон: "Для людей это тайна: но все, которые по-настоящему отдавались философии, ничего иного не делали, как готовились к умиранию и смерти". Ситуация смерти – предельно бытийственна, онтологична, экзистенциальна, а, значит, бесконечно человечна. В процессе экзистенциализации русской литературы она выходит на первый план. Ее первичность усиливается национальным менталитетом: вечный русский вопрос – о смысле жизни – ставит и вопрос о смерти, через которую уясняется (или не уясняется) смысл человеческого существования.
1
Смысл человеческого существования в рассказе "Три смерти"
В рассказе "Три смерти" тема смерти реализуется в нескольких аспектах. Социальный план выделяет линию "барыня – мужик". Но здесь для писателя он явно не главный: социальное содержание отходит на второй план. Конфликт переносится в плоскость этическую. Для Толстого жизнь и смерть барыни – фальшь и суета: неистинность слова и поступка, душевная неуспокоенность, отсутствие веры. Противоположность такой жизни – мудрая и незаметная жизнь и смерть мужика, непритязательность его в жизни и в смерти, ясность мыслей и спокойствие духа. Контраст социальный осуществляется через этический аспект, который и становится главным.
В этической плоскости для Толстого важна проблема моральных критериев. В "Трех смертях" их два. Первый – Бог, "Всемирный дух". В словах Псалтыри – высшая и конечная истина. Мужик живет и умирает в Боге. Барыня – живет без Бога. Когда писатель спрашивает, понимала ли она великие эти слова, – нет сомнений в том, что и через смерть ей они не открылись. "Без Бога" – почти родовое, почти генетическое в стиле жизни и мыслях этих людей; слова мужа – столь же формальны, что и слова умирающей; детей лишили прощания с матерью. Ложь – перед лицом смерти – результат фальши существования.
В рассказе подспудно возникает шопенгауэровский аспект: различие между волей к жизни (фактором сущностным) и интеллектом (платформой личности – призрачной и неистинной). "Смерть открывает ему [человеку] глаза, уничтожая его как личность", и потому – "…лучший человек – тот, кто делает наименьшую разницу между собою и другими, не видит в них абсолютного не-я… эта разница и определяет ту степень, в которой смерть может быть рассматриваема как уничтожение человека… в потере собственной индивидуальности мы будем видеть лишь утрату явления, т. е. утрату только мнимую". Мужику, живущему и умирающему в Боге, эта ощущаемая им интуитивно философия и обеспечивает покой; в барыне – пропасть между Я и не-Я…