Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
"Повествуя о многообразных событиях русской жизни 20-х годов XIX столетия, о становлении сознания живущих в условном мире романа людей, – писал об "Онегине" В. Н. Турбин, – роман предполагает присутствие где-то рядом с повествованием и читательского сознания. Оно-то и есть голос жизни, многообразие которой поминутно стремится жанрово упорядочиться, иначе оно оказалось бы просто хаосом" (Турбин В. Н. Поэтика романа А. С. Пушкина "Евгений Онегин". М.: Изд-во МГУ, 1996. С. 11).
Об этой особенности поэтики Пушкина точно и убедительно пишет Ю. Н. Чумаков (см.: Чумаков Ю. Н. "Евгений Онегин" и русский стихотворный роман. Новосибирск: Наука, 1983. С. 19, 41 и сл.)
Чумаков Ю. Н. Указ. соч. С. 10.
Более подробно о "Дон Кихоте" как "романе сознания", о самом этом жанре и его месте в литературе эпохи Модерна и Постмодерна см. в заключительной главе этой книги.
Очевидно, Пушкин, хотя и начал незадолго до гибели изучать испанский язык, не читал роман Сервантеса в оригинале и мог быть знаком только с его неточными и неполными французскими и русскими переводами, судя по всему, не произведшими на него большого впечатления. Поэтому мы скорее готовы допустить интенсивное косвенное воздействие сервантесовских романных новаций на создание "Евгения Онегина" – через "Чайльд Гарольда", "Тристрама Шенди", творения других английских романистов. Но в этой работе мы ограничиваемся типологическим сопоставлением.
Чумаков Ю. Н. Указ. соч. С. 41. О духовно-телесной общности людей как идеале Сервантеса, воплощенном в метафоре мистического "тела Христова", см.: Пискунова С. И. "Дон Кихот": поэтика всеединства // Пискунова С. И. Испанская и португальская литература XII–XIX веков. Указ. изд.
Впервые уподобил Татьяну Дон Кихоту Д. Писарев, хотя со своими целями.
Две внешне схожие ситуации, в которых изображен Онегин в первой и в восьмой главах ("Отрядом книг уставил полку, / Читал, читал, а все без толку…" и "…Что ж? Глаза его читали. / Но мысли были далеко…"), на самом деле имеют принципиально противоположный смысл: в первом Онегин представлен в роли озлобленного судии всего мира, во втором – судит себя.
Об эволюции образа Онегина в первой главе см. в указ. соч. Ю. М. Лотмана.
"Роман этот сплошь литературен: герои и героини являются на фоне старых романов как бы пародическими тенями" (Тынянов Ю. Н. О композиции "Евгения Онегина" // Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 66).
По мнению В. Н. Турбина, "о присутствии в романе (Пушкина. – С. П.) какого-либо словесного жанра сигнализирует в первую очередь… пародия на него" (Турбин В. Н. Указ. соч. С. 19).
Как нам представляется, значительно ближе к истине был Ю. М. Лотман, который, не отрицая пародийных элементов в "Онегине", предпочитал говорить о цитатности и иронии (см.: Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 55).
Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 64.
См. раздел указ. соч., именуемый "Проблема интонации". "Роман требует болтовни. Вместе с самоиронией в поэму входит тон откровенного разговора…, подчас болтовни", – пишет Ю. Манн о поэме В. С. Филимонова "Дурацкий колпак", присланной автором Пушкину в 1828 года (Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма. М.: Наука, 1976. С. 278), вновь подтверждая сближенность иронического дискурса и "болтовни".
См.: Пискунова С. И. Указ. соч.
Любопытно, что и "Онегин", и "Дон Кихот" 1605 года – оба – создавались частями (главами, блоками глав) на протяжении семи лет писателями-странниками, то и дело менявшими место жительства или пребывания, а время создания каждого романа в целом пришлось на "перелом эпохи" – момент цивилизационного слома.
Мамардашвили М. К., Пятигорский А. М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символе и языке. М.: Языки русской культуры, 1999.
Непомнящий В. С. Поэзия и судьба. М.: Советский писатель, 1983. С. 284–285.
Грехнев В. А. Диалог с читателем в романе Пушкина "Евгений Онегин" // Пушкин. Исследования и материалы. Т. XI. Л.: Наука, 1979. С. 100.
Традиционность фабулы "романа" Онегина и Татьяны, как и сюжет "двух друзей", не отменяет того нового, что вносит в их пересозидание Пушкин.
Лотман Ю. М. Пушкин и повесть о капитане Копейкине. К истории замысла и композиции "Мертвых душ" // Лотман Ю. М. Указ. соч. С. 241 и сл.
Образование рыцарства как сословия в Западной Европе уничтожило разбойничью вольницу вооруженных всадников, направив их силу на сформулированные духовно-рыцарскими орденами – идеологами рыцарского служения, высшие цели, в том числе и на служение Деве Марии и ее десакрализованному земному "двойнику" – Прекрасной Даме. С другой стороны, рыцарская служба до поры до времени сохраняла для феодальной аристократии (средневековых "джентльменов") дух воинской героики. Этот дух начал стремительно выветриваться из аристократической среды в эпоху Возрождения, когда на смену рыцарству пришла регулярная наемная армия, когда рыцарь стал "придворным" (воистину "джентльменом"), а солдат – грабителем, и когда Сервантес – в укор своему времени – создал рыцаря Печального Образа и рядом с ним – первого в европейской литературе благородного разбойника – Роке Гинарта.
"В плане автора, – пишет Ю. Н. Чумаков, – "Евгений Онегин" заканчивается в 1823 году, в Одессе, когда Пушкин действительно приступил в работе над ним. Создается впечатление, что роман начинается за его концом" (Чумаков Ю. Н. Указ. соч. С. 11).
"Капитанская дочка":
От плутовского романа – к семейной хронике
По мнению Е. М. Мелетинского, цели и задачи исторической поэтики не только не включают, а исключают традиционную область компаративистских штудий – поиск влияний и заимствований. В последней пушкинистика, впрямь, накопила огромный запас наблюдений. Правда, до сих пор сохраняется крен в сторону сближения Пушкина преимущественно с французской литературой XVIII – начала XIX века, тогда как еще В. М. Жирмунский отмечал, что "отношение Пушкина к западным писателям было различным на разных этапах его творчества": "Французы XVIII века (в особенности Вольтер), Байрон, Шекспир и Вальтер Скотт обозначают последовательные литературные влияния, творчески воспринятые и претворенные в его поэзии". Однако в приведенном В. М. Жирмунским списке имен нет Данте, Петрарки, Ариосто, Сервантеса (последнего Пушкин пытался читать в оригинале в последние годы жизни, хотя "Дон Кихот" в пере воде Жуковского, по всей видимости, был ему и до того прекрасно известен). Кроме того, эти и другие, в том числе и приведенные В. М. Жирмунским, имена поэтов и прозаиков западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени не столько обозначают последовательность влияний на Пушкина "западных" писателей, сколько выявляют две характерные и во многом пересекающиеся закономерности расширения его творческого кругозора. Во-первых, еще раз высвечивают тот факт, что творческий рост зрелого Пушкина сопровождался нисхождением, точнее, восхождением пушкинского гения вглубь столетий. "Современностью, – писал о Пушкине В. Вейдле, – его Европа не только не исчерпывалась, но и чем дальше, тем больше ей противополагалась. Он воспитался на литературе восемнадцатого века, но дальнейшее развитие его заключалось не в том, чтобы он старался поспешать за девятнадцатым, а в том, что он как бы возвращался вспять к семнадцатому, к шестнадцатому, к величайшим векам Европы…". Во-вторых, движение творческой мысли
Пушкина за пределы Франции, к возрожденческим Италии, Англии и Испании, явно соотносится со взятой им на себя миссией укоренения на русской почве новой трагедии и нового романа. С конца 20-х годов последняя задача – превратить роман и сопутствующую ему и почти не отличимую от него повесть в жанры высокого искусства – все больше выступает на первый план.