Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Своя ""мистерия" странствий" и свои любовные истории ("фабулы") есть и в "Дон Кихоте", в котором фабула пародийного и вместе с тем мистического "романа" Алонсо Кихано трансформируется в донкихотовский сюжет-ситуацию (Л. Е. Пинский). Сопряженная с этим сюжетом тема самопознания человечества (как определил ее для "Дон Кихота" тот же Достоевский) в процессе развития повествования в Первой части романа Сервантеса пересекается с "романами" "вставных" историй, а во второй – с историей самой Первой части. Знак перехода сервантесовского повествования из плана пародийно-мистериального в план любовно-авантюрный – смена хронотопа дороги на хронотоп идиллический (пасторальный): это – встреча Дон Кихота с пастухами в XI главе, которая первоначально была приурочена к пребыванию Дон Кихота в горах Сьерра-Морены. В трактире, расположенном в предгорьях Сьерры, трактирщик и его постояльцы (в отсутствие спящего Дон Кихота) читают найденную в сундуке "Повесть о безрассудно-любопытном", фабульно восходящую к близнечному мифу и к древнеегипетской "повести о двух братьях", развернувшимся в мировой литературе в многочисленных версиях рассказа о двух друзьях (братьях) и об их трагическом соперничестве (у Сервантеса, заимствовавшего сюжет своей новеллы у Ариосто, безрассудно-любопытный муж, желая испытать верность своей жены, провоцирует друга на участие в "эксперименте", который заканчивается трагически для всех его участников).
По отношению к "роману автора и героя" "роман героев" в "Онегине" оказывается также на положении вставной новеллы: "мистерия странствий" автора и Онегина прерывается в момент перемещения героя из столицы в мир поместной России. В "идиллическом" мире, сосредоточенном вокруг усадеб Лариных, Ленского и Онегина, разыгрывается своя трагическая "новелла" о двух друзьях, один из которых провоцирует невесту друга на испытание глубины ее чувства (провоцирует, чтобы развлечься, рассеяться): проверка-игра также заканчивается вполне всерьез – воскрешением призрака "чести", этого неизменного спутника всех презираемых Пушкиным "испанских" сюжетов, кровью, убийством (пасторальный хронотоп издавна тяготеет к мотивам смерти, похорон, кладбищ, могил и т. д.).
Другая фабульная составляющая "романа героев" в "Онегине" – повесть о "несовпадающей" (вариант: запоздалой) любви, также вполне традиционна: так, у того же Ариосто, прекрасно известного Пушкину, и у совсем ему не известных авторов испанских пасторальных романов отвергаемый влюбленный (-ая) исцеляется от своего чувства при помощи волшебного средства (например, испив из волшебного источника), в то время, как объект его (ее) чувства, испив волшебной воды из другого источника, вызывающего любовь, влюбляется в того, кого отвергал прежде. Пушкин в качестве преграды между Онегиным и Татьяной вводит в фабулу мотив замужества Татьяны (также достаточно традиционный в западноевропейском любовно-авантюрном романе ход), ставя тем самым Татьяну в положение принцессы Клевской, а Онегина – в положение… трубадура, служителя Прекрасной
Дамы, которая "по определению" должна была быть замужем и занимать высокое положение на социальной лестнице.
Поразившая Онегина любовь к Татьяне – последняя стадия "вочеловечивания" героя Пушкина, превращение его из светского франта, подобия "ветреной Венеры", адепта карнавальной любви-игры в страдающего влюбленного, или – если идти от его функции в сюжете – в "рыцаря", хотя именно этого персонажа нет в номенклатуре персонажей русского романа первой половины XIX века. Зато, согласно классификации Ю. М. Лотмана, в творчестве Пушкина конца 20-х годов нередко встречается антитетическая пара "джентльмен-разбойник", каковые, по сути, двумя ипостасями рыцаря и являются. Сон Татьяны, соединяя "джентльмена" и "разбойника" в гротескное целое, открывает в Онегине первых глав перспективу его движения к Онегину восьмой главы. Подсознательное стремление Татьяны соединить в Онегине "джентльмена" и "разбойника" – это мечта русской культуры (в лице Пушкина и его героини) о русском "рыцаре бедном", о служителе Вечной женственности, так и оставшаяся недовоплощенной на русской почве. В то время как сама Вечная Женственность именно здесь, в России, в "Онегине", в "милом идеале" Татьяны, нашла себе земное пристанище, оставшись на страницах испанской "повести" навечно заколдованной в обличье грубой крестьянки.
Наконец, типологически однотипны – в своей амбивалентности и условной завершенности – окончания испанского и русского романов. Оба романиста – и Сервантес, и Пушкин – с явным трудом, ценой немалого внутреннего усилия – расстаются со своими героями, расстаются вынужденно: Сервантес должен похоронить Алонсо Кихано, чтобы не появился новый Авельянеда, Пушкин – "просто" потому, что пришло время ("…Довольно мы путем одним / Бродили по свету…"). Но похороны идальго, возомнившего себя Дон Кихотом, – не смерть Дон Кихота и не конец романа Сервантеса: конец "Дон Кихота" 1615 года – речь Сида Ахмета, обращенная к своему перу и возвращающая нас к моменту рождения Дон Кихота (его сотворения и крещения, осуществленного Алонсо Кихано), то есть к началу повествования ("Для меня одного родился Дон Кихот…"). Равно как "окаменение" Онегина – развязка "романа героев", его фабулы, в то время как "роман автора и героя", его сюжет продолжится в "Путешествии Онегина", последняя строка которого также переносит читателя к началу создания "Онегина" ("Итак, я жил тогда в Одессе…").
Сказанное – только подступ к решению поставленной С. Г. Бочаровым перед испанистикой и русистикой проблемы. Несомненно, дополнительного рассмотрения заслуживают такие сходящиеся-расходящиеся мотивы двух романов, как безумие-мудрость Дон Кихота и "русская хандра" Онегина, все же не сошедшего с ума, оставшегося на грани, которую так боялся перейти его создатель.
Примечания
Впервые она была опубликована в сборнике "Сервантес и всемирная литература" (М.: Наука, 1969). Переиздана в кн.: Бочаров С. Г. О художественных мирах (М.: Советская Россия, 1985). Далее цитируется по последнему изданию, тем более что в первом примечания о сходстве "Онегина" и "Дон Кихота" нет.
Бочаров С. Г. Указ. соч. С. 27.
Buketoff-Turkevich L. Cervantes in Russia. Princeton, 1950.
Багно В. Е. Дорогами "Дон Кихота". Указ. изд.
Айхенвальд Ю. Дон Кихот на русской почве. Указ. изд.
После первой публикации нашего исследования в 2001 году, во время работы в качестве приглашенного профессора в США, мы смогли познакомиться с неопубликованной докторской диссертацией Б. Т. Холла ""Дон Кихот" и русский роман; сопоставительный анализ" (Hall B. T. Don Quixote and the Russian Novel: a Comparative Analysis), защищенной в 1992 года в университете Висконсин-Медисон. Первая глава диссертации посвящена "Евгению Онегину". В целом анализ Холла развивает линию, намеченную М. Бахтиным и развитую В. Е. Багно, т. е. линию сопоставления образов Татьяны и Дон Кихота.
Цит. по изд.: Страда В. Лукач, Бахтин и другие // Бахтинский сборник. III. М.: Лабиринт, 1977.
Начиная с Э. Райли, автора ставшей классикой сервантистики книги "Сервантесовская теория романа" (Riley E. Cervantes's Theory of the Novel. Oxford: Clarendon Press, 1962), в сервантистике утвердилась тенденция трактовать творчество создателя "Дон Кихота" как плод целеустремленной, сплошь сознательной, лишенной какой-либо спонтанности деятельности, ориентированной на современные эстетические концепции и школы, неоаристотелизм в первую очередь. Нам она представляется такой же крайностью, как и романтическая концепция "Сервантеса – невежественного гения".
Страда В. Указ. соч. С. 51.
Там же.
Прочтение "Онегина" с точки зрения поэтики противоречий, как известно, – заслуга Ю. М. Лотмана (см., например: Лотман Ю. М. Своеобразие художественного построения "Евгения Онегина" // Лотман Ю. М. В школе поэтического творчества. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М.: Просвещение, 1988). И здесь критики-пушкинисты и сервантисты поразительно единодушны: о "противоречивости" или "двойственности", "амбивалентности" романа
Сервантеса пишут почти все, кто когда-либо писал о "Дон Кихоте" (см., например: Durán М. La ambigüedad en el Quijote. Op. cit.).
Страда В. Указ. соч. С. 51.
Мы – вслед за С. Г. Бочаровым – закавычиваем здесь слово "роман", чтобы отличить его от романа как такового. В английском языке "роману" (в кавычках) соответствует слово romance, роману в новоевропейском значении слова – novel.
Характерна в этой связи двойственная трактовка обоими романистами того термина, который они используют для обозначения жанровой сущности своего сочинения. Сервантес именует его "история" (historia – на русский язык нередко переводится как "повесть"), в которое вкладывает два взаимоисключающих смысла: его "история" – это пародия на псевдоисторичность "книг о рыцарстве" и одновременно – достоверное повествование. То же – у Пушкина: роман – и нечто, рифмуемое с "обман", и одновременно – правда жизни.