Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
В исследованиях Р. Леблана – помимо их конкретных историко-литературных и историко-поэтологических выводов – также практически выявлены границы и взаимодополнительность двух методологических подходов к анализу жанровых традиций – сравнительно-исторического и историко-поэтологического: начав с установления влияний, заимствований, источников, форм рецепции и пр., исследователь естественно подходит к черте, когда все данные такого рода "молчат" и начинает "говорить" "память жанра" (случай с Гоголем и Филдингом). С другой стороны, проникая в структуру художественного целого, снимая в ней "слой за слоем", Леблан не может игнорировать и данные сравнительно-исторических разысканий, касающиеся ближайшего (по времени) литературного окружения.
Вместе с тем, американский славист не абсолютизирует противопоставление "исторической поэтики – I" и "исторической поэтики – II": так, в годы историко-поэтологического Sturm und Drang И. П. Смирнов маркировал "анализ отношений… непосредственного следования" (ИП-I) и анализ произведения под углом зрения установления "последовательности "горизонтов" его структуры, уходящей в прошлое" (ИП-II), то есть область ретроспективной исторической поэтики. Именно взаимодополнительность всех обозначенных подходов и может, на наш взгляд, лечь в основу широкого сопоставления форм и этапов развития русского романа и западноевропейской наррации раннего Нового времени. Речь идет об исследовании историко-поэтологической ориентации с акцентом на ретроспективном и типологическом подходах, сочетаемых, однако, с генетическим и историческим. Ретроспективно-генетический подход базируется на своего рода поэтологической "феноменологической редукции", второй – на эволюционистской идее восхождения от простого к сложному. Ретроспективно-генетическая историческая поэтика, "обнажающая слой за слоем" (О. М. Фрейденберг) в анализируемом тексте и доходящая, в конце концов, до его мифоритуальных основ, естественно смыкается и с мифолого-ритуалистической школой в литературоведении.
Мифоритуальные истоки словесности в целом, равно как и отдельных поэтических родов и жанров, – классическая тема ретроспективно-генетической поэтики. Жанр, этот главный "герой" исторической поэтики, сам по себе может быть трактован как ритуал, в котором заранее расписаны "роли" автора, героя и читателя. Оптимальный уровень обобщения, подвластный обеим историческим поэтикам, – жанровая система, открытая в пространство той или иной культурной эпохи. Ядро всякого историко-поэтологического анализа – конкретное словесно-художественное целое: от произведения искусства в его жанровой явленности до системы жанров, трактуемой как "большой" жанр. Именно жизнь жанров в пространстве "большого времени" культуры является главным объектом историко-поэтологических изысканий. Эта установка вполне согласуется с представлением А. Н. Веселовского о том, что задачей исторической поэтики является изучение "соотношения предания и личного творчества" (в Новое время "предание" заменяется "памятью жанра").
Примечания
См.: Компаньон А. Демон теории. Литература и здравый смысл. М.: Изд– во им. Сабашниковых, 2001.
Бочаров С. Г. Огненный меч на границах культур // Михайлов А. В. Обратный перевод. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 11–12.
Характерный пример: Одиноков В. Г. Художественная системность русского классического романа. Новосибирск: Наука, 1976.
Разительным исключением на этом фоне оказалась книга А. А. Елистратовой "Гоголь и проблемы западноевропейского романа" (М.: Наука, 1972), в которой проза Гоголя рассматривалась в проекции на всю историю новоевропейского роман, начиная с Сервантеса. Другое дело, что исповедуемый Елистратовой традиционный компаративизм (прослеживание влияний и заимствований) существенно ограничивал выводы исследовательницы.
См., например: Одиноков В. Г. Указ. соч. С. 4.
См.: Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. III. Таллинн: Александра, 1993. Цитируемые страницы будут указаны в тексте статьи. В более поздней работе "Происхождение сюжета в типологическом освещении" (1990), сомнительная дихотомия миф / сказка (сказка, тем более волшебная, типа "Золушки", о которой вспоминает Лотман, – непосредственный результат эволюции мифа), будет заменена на противопоставление мифа новелле, хронике и другим типам "линейных" структур.
О "Ласарильо" как о пародии на исповедь см.: Пискунова С. И. "Дон Кихот" Сервантеса и жанры испанской прозы XVI–XVII веков. М.: Изд-во МГУ, 1998.
Национально-русского типа, по Ю. М. Лотману.
Тамарченко Н. Д. Русский классический роман XIX века. М.: Изд-во Российского государственного гуманитарного ун-та, 1997. С. 15. Далее цитируемые страницы указаны в тексте главы.
Впервые ее отчетливо проговорил Х. Ортега-и-Гассет в "Размышлениях о "Дон Кихоте"" (1914).
См.: Durán М. La ambigüedad en el Quijote. Op. cit.
Стремясь, в частности, доказать, что "Ласарильо" – образцовый "кумулятивный" дискурс, который "лишен каких-либо признаков циклической схемы" (69), исследователь не замечает того общепризнанного критикой факта, что "Ласарильо" – это "рассказанное письмо" (К. Гильен), написанное Ласаро с целью дезавуировать слухи о некоем "обстоятельстве" (факте, деле – el caso), порочащем-де "честь" автора письма. Для этого взрослый Ласаро и рассказывает о злоключениях, пережитых им с момента рождения до "благополучного" (с его точки зрения) финала. Таким образом, "завершающая история" помещена автором повести не в ее конце, в седьмой "главке", а в самом начале – в прологе и зачине первого "трактата". Финал истории, разъясняющий, что же это за "факт", порочащий "честь" повествователя, возвращает читателя письма (безымяннную "Вашу милость" и читателя имплицитного) к его началу. Столь же циклично и строение каждого отдельно взятого эпизода из похождений Ласаро, объединенного темой смерти-воскрешения героя (Лазаря!).
Тамарченко характеризует Ласаро-повествователя как шута, который "использует" маску глупца "для шутовского разоблачения себя как рогоносца" (69). Но не Ласаро-рассказчик смеется в анонимной повести над собой-рогоносцем, а не замеченный Тамарченко автор-иронист, таящийся за кулисами вымышленного псевдодокументального повествования от первого лица, имитирующего подлинное письмо. Никакой "наджизненной" позиции Ласаро-рассказчика в повести нет: весь его рассказ нацелен на доказательство сформулированной в начале его послания мысли о трудностях, преодоленных им на пути к "добрым людям".
Ясно, что в словоупотреблении Н. Д. Тамарченко это определение соотносится, прежде всего, с современным, нововременным, этапом развития литературы, а отнюдь не с методом (изображением жизни в формах самой жизни, типическими характерами в тиипических обстоятельствах и т. п.). Будем и мы употреблять его в том же широком плане.
Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. С. 203. Далее цитируемые страницы указыватся в тексте.
См. об этом, в частности: Reed W. L. The Problem of Cervantes in Bakhtin's Poetic // Cervantes. 7 (1987).
См. об этом: Mancing H. Bakhtin, Spanish Literature and Cervantes // Cervantes for the 21 Century / Cervantes para el siglo XXI. Studies in Honor of Edward Dudley. Newark; Delaware, 2000, а также в монографии: Le Blanc R. The Russia nization of Gil Blas: a Study in Literary Appropriation. Ohio: Columbus, 1986.
О подвижности и условности границ между этими "эпохами" в разных европейских странах см. также наше выступление на "Кругом столе" в ИМЛИ РАН 25–26 марта 2003 года: Проблемы сравнительного литературоведения. М.: Наследие, 2004.
Curtius E. R. Literatura europea y Edad Media Latina. V. 1–2. Mйxico: Fondo de cultura econуmica, 1995. Цитируемые страницы указаны в тексте по этому изданию.
Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М.: Прогресс, 1988. С. 115. В России гадамеровская идея утвердилась благодаря работам С. С. Аверинцева "Древнегреческая поэтика и мировая литература", а также А. В. Михайлова, П. А. Гринцера и других авторов коллективного труда "Историческая поэтика. Литературные эпохи и типы художественного сознания" (М.: Наследие, 1994). См. также: Аверинцев С. С. Древнегреческая поэтика и мировая литература // Поэтика древнегреческой литературы. М.: Наука, 1981. Примечательно, что всегда крайне щепетильный по отношению к научной традиции, С. С. Аверинцев в этой работе Э. Р. Курциуса даже не вспоминает!
Едва возникнув в испанской литературе второй половины XVI – начала XVII века, новоевропейский роман в обоих его разновидностях – сервантесовской и плутовской – в границах культуры Барокко вновь оттесняется на периферию, исподволь трансформируется в аллегорический назидательный эпос, в "эпическую поэму в прозе". Сам создатель новоевропейского романа заканчивает свой творческий путь аллегорическим "усовершенствованным рыцарским романом", то есть не "романом" (novel), а вновь возродившимся rоmance – "Странствиями Персилеса и Сихизмунды" (1617). См. главу "Роман и риторическая традиция (случай Гоголя и Сервантеса)".