Всего за 480 руб. Купить полную версию
Формалисты, придававшие принципиальное значение изучению массовой литературы, обращали внимание на становление поэтики Чехова. Так, Б. Эйхенбаум писал: "У Чехова были свои прямые учителя и предшественники. Рядом с литературой, исключительно сосредоточенной на острых вопросах социально-политической борьбы, существовала другая литература, развивавшаяся вне узкого круга интеллигентских традиций. Она жила крепкой связью с провинциальной, захолустной Россией – с миром, который многие писатели обходили. Она ничего не проповедовала, ничему прямо не учила, а только подробно рассказывала о русской жизни – о людях всяких сословий и профессий, занятых своими бытовыми делами. <…> Эта "второстепенная литература" была представлена именами Писемского и Лескова. Литературное происхождение Чехова в самом основном и главном идет от них" [Эйхенбаум, 1987: 45].
"Отвергнутая любовь (перевод с испанского)", "Женщина без предрассудков (роман)", "Шведская спичка (уголовный роман)", "Летающие острова (Соч. Жюля Верна, пародия)", "Тысяча одна страсть, или Страшная ночь (роман в одной части с эпилогом, посвящаю Виктору Гюго)", "Жены артистов (перевод с португальского)", "Грешник из Толедо (перевод с испанского - вот далеко не полный список ранних произведений Чехова, написанных "с оглядкой" на жанры массовой литературы или на ее "королей". В заглавиях этих произведений легко опознаются мотивы массовой литературы.
Нельзя не согласиться с замечанием А.П. Чудакова, о том, что роль жанра в литературной эволюции является "решающей только в массовой литературе и в работе литераторов третьего ряда; как известно, ни одно из вершинных достижений русской литературы XIX в. не укладывается в традиционные жанровые рамки" [Чудаков, 1990: 276].
Безусловно, основная интонация маленьких фельетонных зарисовок Чехова – пародийная. В одном случае автор пародирует стиль романов, в другом – сюжеты, в третьем – типы героев. Пародия в поэтике Чехова – это способ преодоления штампов массовой литературы. Принципиальное отличие прозы Чехова от "низовой беллетристики" современников в том, что, погружая своих героев в бездну пошлой и погруженной в мелочи быта жизни, автор предельно четко обнаруживает свою нравственную позицию.
Письма Чехова к разным адресатам свидетельствуют о том, что работа над пародиями доставляла ему удовольствие и была необходимой школой мастерства. "Напряженное столкновение оценок и мнений, сопровождавших творчество писателя в 90-е годы, когда он попал в орбиту большой критики, было связано как раз с тем, что какие-то свойства массовой литературы, той литературной среды, с которой писатель был связан, оказались спроецированными на уровень литературы вершинной, стали "литературным фактом" <…>. Ранний Чехов – полностью в традиции массовой литературы. Он ищет "сюжеты", а не слова", – отмечает И. Сухих [Сухих, 1987: 132].
В ранних произведениях Чеховым пародировались расхожие шаблоны современной ему литературы: ученая и газетная фразеология ("Письмо к ученому соседу", "Письмо в редакцию"), возвышенные описания природы, трафаретные герои ("Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?"), эпигонски-романтическая поэтика ("Тысяча одна страсть, или Страшная ночь").
В отрывках произведений, которые пишут чеховские герои, в их высказываниях, спичах, тостах, в использующей чужое слово авторской речи читатель находил пародии на различные жанры массовой газетно-журнальной литературы (на пьесу с "направлением" – "Драма", на светский роман – "Гость", на массовую газетную публицистику – "Мститель" и др.) [см. об этом: Чудаков, 1990: 226]. А.П. Чудаков выделяет одну из самых сложных проблем чеховской поэтики – "парадокс поэтизмов" – пародирование Чеховым так называемой "поэтической" прозы во всех ее модификациях: сентиментальной стилистики, штампов "романтически-ужасного" жанра, светской повести и др. А И. Сухих выстраивает своеобразную жанровую лестницу чеховской прозы: "Матрица" жанров чеховской беллетристики 80-х годов выглядит так: подпись к рисунку – "мелочишка" в разнообразных ее формах и трансформациях – рассказ – сценка – повесть… каждый последующий жанр возникает в результате усложнения, трансформации предшествующей сюжетно-композиционной схемы, в которой общим ядром остается анекдот" [Сухих, 1987: 51].
На страницах журналов 1870 -80-х гг. под экзотическими псевдонимами (Скучающий россиянин, Старый грешник, Синий Домино и др.) один за другим выходили популярные в то время газетные романы. "Для этой публики Толстой и Тургенев слишком роскошны, аристократичны, немножко чужды и неудобоваримы. Публика, которая с наслаждением ест солонину с хреном, не признает артишоков и спаржи", – писал в то время Чехов [Чехов, 1975(17): 160].
В августе 1884 г. выходит чеховская "Драма на охоте", написанная в жанре уголовного романа. Создается впечатление, что Чехов и себе, и своим читателям доказывает, что жанровая принадлежность текста не служит непререкаемым свидетельством его художественной ценности.
В одном из фельетонов этого же года Чехов размышляет о секрете популярности романов "Отцеубийца", "Кровью за кровь", "Убийство в Милане", "Современная драма", рядом с которыми печатались в "Новостях дня" и его произведения: "Наши газеты разделяются на два лагеря: одни из них пугают публику передовыми статьями, другие – романами. Есть и были на этом свете страшные штуки, начиная с Полифема и кончая либеральным околоточным, но таких страшилищ (я говорю о романах, какими угощают теперь публику наши московские бумагопожиратели в роде Злых духов, Домино всех цветов и проч.) еще никогда не было <…>. Читаешь и оторопь берет" [Чехов, 1975: 200].
В образе главного героя "Драмы на охоте" Камышева, безусловно, проявляются типичные черты писателей, сочиняющих уголовные романы с их трафаретными сюжетными и стилистическими приемами. "Сюжет не новый… Любовь, убийство. Повесть моя написана по шаблону бывших судебных следователей, но… в ней вы найдете быль, правду.", – признается Камышев, который не скрывает, что сознательно упрощал свой текст, ориентируясь на невзыскательного читателя: "Когда я писал, я брал в соображение уровень среднего читателя". Штамп оказывается стилистическим приемом: ""Около моей чернильницы стоит ее (Ольги. – М.Ч.) фотографический портрет. Здесь белокурая головка представлена во всем суетном величии глубоко павшей, красивой женщины. Глаза утомленные, но гордые развратом, неподвижны. Здесь именно та змея, вред от укушения которой Урбенин не назвал бы преувеличением. Она дала буре поцелуй, и буря сломала цветок у самого корня. Много взято, но зато слишком дорого и заплачено, читатель простит ей ее грехи…" Автор, практически абстрагируясь от текста, дает комментарий: "Эта повесть не выделяется из ряда вон. В ней много длиннот, немало шероховатостей. <…>. Автор питает слабость к эффектам и сильным фразам <…>. Видно, что он пишет в первый раз в жизни, рукой непривычной, невоспитанной… Но все-таки повесть его читается легко. Фабула есть, смысл тоже. Прочесть ее стоит" [Чехов, 1975: 206].
Камышев-писатель напоминает авторов уголовных романов (пародийный характер обнаруживается в редакторских оценках современных уголовных романов, активно публиковавшихся в журналах, иронических замечаний по поводу "давно уже набивших оскомину Габорио и Шкляревского", бульварных романов Г. Борна и других современников), но Камышев-главный герой не входит в трафаретные рамки обычного преступника. Нарушив главное правило классического детектива, состоящее в том, что автор детективного романа не может оказаться убийцей, Чехов создает своеобразный "метадетектив": редактор не только читает принесенный Камышевым детектив, но и разоблачает истинного убийцу.
Чехов, творчески трансформируя жанры массовой литературы, соединяет в своей прозе юмор и сатиру, психологизм и иронию, сюжетность и внимание к деталям, портрету, пейзажу.
В монографии А.В. Кубасова "Проза А.П. Чехова: искусство стилизации" высказывается справедливая гипотеза о том, что важнейшим конструктивным принципом стиля прозы Чехова является стилизация, которая определяет особенности не только его поэтики, но и его миропонимания. При этом под стилизацией Кубасов понимает "принцип стиля, проявляющийся в сознательной объективированности художником образов чужих языков, чужих стилей"; автор-стилизатор может использовать произведения разного художественного уровня [Кубасов 1998: 6]. Камышев становится ярким примером автора-стилизатора, столь знакомого Чехову по современной ему массовой литературе.
Таким образом, становление чеховской поэтики, история вхождения А.П. Чехова в мир литературы, значение его литературных спутников для формирования писательского мастерства еще раз убеждают, что для создания объективной картины литературного процесса той или иной эпохи необходимо внимание к литературному фону.
Как показывает исследование литературного процесса рубежа XIX–XX вв. в литературной иерархии не было жестких границ. Жанровая специфика произведений разных авторов, эксплуатация определенных тем и мотивов лишь задавала некоторые векторы читательского восприятия, ориентиры на ценностной шкале. Знаменательно, что развитие ранней чеховской беллетристики, становление его поэтики напрямую связано с массовой литературой, оказывая, в свою очередь, влияние на дальнейшее развитие этого направления в литературном процессе последующих эпох.