Борис Чечельницкий - Кривая речь стр 7.

Всю жизнь мою всмятку раскокав,
Глумясь, как последний вандал,
Ни цента не дал мне Набоков,
А Пугач – поэт, он бы дал.

Новогодний романс

Выхожу один я на дорогу.
Снег топчу зернистый, как творог.
Будь индейцем, сел бы я в пирогу,
Потому, что в джунглях нет дорог.

Прилепив к залысине кудряшку,
Выхожу сердит, угрюм и хмур.
Будь нанайцем, сел бы я в упряжку
И погнал собачек за Амур.

Был бы я большим оригиналом,
Кабы в полуночной тишине
Рассекал по рекам и каналам
В гондольерском ветхом шушуне.

По кавказским горным полустанкам,
Пулемет под мышкой волоча,
К дагестанкам вышел бы я с танком,
К дагестанцам – с танцем ча-ча-ча.

Где-то меж рассветом и закатом,
Погадав на гуще и таро,
Ориентировочно за КАДом
Выхожу один я на доро…

Там народ тусуется не праздно:
Клешни на петардовом цевье.
На дорогу вышел я напрасно.
Ел бы дома шубу с оливье,

Запивал студеным алкоголем
И урчал набрякшим животом…
Не о том мы с классиком глаголем.
Я о том, а классик не о том.

У него такая ахинея.
Не стихи, а клабная камедь:
Ну не может, вечно зеленея,
Темный дуб склоняться и шуметь.

В типовую спальную светелку,
Что с пеленок мной заселена,
Я принес искусственную елку:
Шелестит и вечно зелена.

Поминая горе-дуэлянта,
В честь гадюк и прочих аскарид
Полыхнула лампами гирлянда,
И звезда с верхушкой говорит.

От тюрьмы и от Мумы не зарекайся

В. Пугачу

С комсоргом в Ленкомнате квасим,
И я заявляю ему:
– Давайте, товарищ Герасим,
Утопим в канаве Муму.

А он говорит:
– Мы поднимем
Вопрос на совете бюро.
И если решение примем,
Возьмем у парторга добро.

Дадим порученье юннатам.
Они разберутся с Мумой:
Придушат шпагатом, канатом,
Бечевкой, тесьмой с бахромой.

А я стеклотару снесу-ка.
В лопатнике нет ни гроша…
А вдруг она славная сука?
– Да чем же она хороша?!

Она Комисарову Клаву
Гоняла, как бобик свинью.
Не Верку – козу и шалаву,
А зама и пома твою.

Меня не пустила в апреле
Ну в этот… газетный киоск.
А знаешь, как трубы горели.
И трубы, и печень, и мозг.

Наносит отродье шакала
Урон комсомольским рядам:
Тимуровцев так напугала,
Что те расплескали "Агдам".

Забрала у них папиросы,
Загнала на дальний погост.
И все комсомольские взносы
Пошли этой твари под хвост.

Герасим из кресла извлекся.
Погнал не поземку – пургу.
Сказал:
– От тюрьмы я зарекся,
А вот от Мумы не могу!

Дворняга, а сеет крамолу!
Я выбью из задницы зуд!
Над этой врагом комсомола
Я сам учиню самосуд!

Герасим нетвердой походкой
Крадется и ловит Муму.
Он дышит портвейном и водкой,
А ей не понять что к чему.

Косит перепуганным глазом.
В зрачке трезвый разум горит.
И вдруг человеческим басом
Комсоргу она говорит:

– Я не люблю летальных аппаратов.
Мне Свидригайлов веников не вяжет.
Еще далеко мне до патриарха.
Оставьте мой компотик мне на третье.
Я купола проветривать пойду…

Потом была зашторенная тачка.
Она увязла в топкой колее.
Всклокоченная бегала собачка.
А врач отметил: белая горячка.
Тлетворный запах Пугача В. Е.

Герасима три дня бросало в дрожь.
Увы, не всех комсоргов время лечит.
Во сне собака прыгала на плечи
И лаяла: "Умрешь! Ядрена вошь!"
И он скончался, пал на поле сечи.
Пила на панихиде молодежь.
Всю ночь звучали пламенные речи.

И я там был, подкармливал Муму.
Она облезлым хвостиком виляла
И думала: сошлют на Колыму,
Придется где-то слямзить одеяло.

Вакула

Белеет ли в поле пороша,
Желта ли, как лист табака,
Моя посиневшая рожа
Про это не помнит пока.

А в кузнице – словно в парилке,
К тому же я пил не ситро.
Пропорция пива к горилке
Примерно ведро на ведро.

Про порцию сала… Так сало -
Оно либо есть, либо нет…
Какая-то нечисть плясала,
Рогатый плешивый брюнет.

А я ему: "Эй, смуглолицый"
И в горло вминаю клинок.
Летим, говорю, до столицы.
Нужны… чечельнички для ног.

Весь пол изгваздал и обшарпал.
Убил бы, да пачкаться влом…
Потом я с ним возле Шушар был,
Ну это за Царским Селом.

В карете висел на подножке.
Штормило. Не выпал едва.
Потом попросил босоножки
У Кати под номером два.

Я думал, что сцену закатит,
Когда как последний кретин,
Сказал, что в России из Катек
Полянская – номер один.

В карманы не лазил за словом,
На что мне сказали: "Свинья" -
Ну эти… Потемкин с Орловым
По-моему, оба – князья.

Всучили мне драные лапти
И пару потертых лосин.
Потом керосинили в Лахте:
Их водка – как наш керосин.

У Кати такая осанка
И лапти, как шуба с плеча…
Потом прибежала Оксанка,
Дала мне стакан первача.

Что значит родная пшеница,
Не то что чухонская хрень…
На ком я собрался жениться?
Не помню – мозги набекрень.

Анна Каренина

Стива Облонский

Как-то после полночи, после пьянки
Дева возле урны давила банки.
Синяя, как небо над головою,
На губе висел косячок с "травою".
Стива помрачнел и сказал, итожа:
– Господи помилуй, и с ней я тоже.
У меня ж друзья в министерстве с главком,
У меня ж семья, мал-мала по лавкам.
Прикупи цветов и в своей юдоли
Соблазняй родную овечку Долли.
А исполнив долг, не скули, не тявкай,
Не случайся с каждой бродячей шавкой.
Похотливый сон многократно сбылся.
Хватит пальцы гнуть, ведь со счета сбился.

Ладно, дело с поварихой,
Сватьей бабой Бабарихой,
С гувернанткой, с референтом…
Успокойся, Стива, – хрен там.
За амурный героизм
Травит байки организм.
К новым подвигам торопит.
А жена? Жену – коробит…

Стива был красивым малым,
Воротник хрустел крахмалом.
Стива был отцом примерным,
Подавал благой пример нам:
Пах парфюмом из Парижу,
Приголубил сына Гришу,
Приласкал родную дочку,
Теребя ее за щечку,
Дал ей вкусную конфетку
И ушел… ласкать нимфетку,
Ведь отец – он не прапрадед,
А жена сказала: "Хватит.
Ты – охотник, я – не та дичь,
Дорогой Степан Аркадьич.
Я – домашняя наседка.
Вот вам шлепанцы, газетка,
Одеяло и подушка,
В коридоре – раскладушка.
Если в спальню хоть ногой,
Врежу по лбу кочергой".

Стива извинялся, молил пощады:
Не гаси очаг – пострадают чады.
Этот капиталец совместно нажит…
А жена молчит, кочергою машет.
Видно, пары сладкие только в "твиксе".
Все смешалось в доме; не дом, а миксер.
И от раскладушки мозоль на попе.
Все смешалось, словно в калейдоскопе.

Злоключения Буратино

Сплю на полу в каморке за сенями.
С какой ноги ни встану, все не с той.
Я – дворянин с миланскими корнями.
Я – Буратино Карлович Толстой.

Я мог сгодиться скрипке и кифаре.
На мне бренчал бы всякий ловелас.
В меня почти влюбился Страдивари,
Амати и Гварнери клали глаз.

Но как-то косо пялили гляделки.
Нащупал сук, объевшись беленой,
Обкуренный нетрезвый самоделкин
И грязно надругался надо мной.

Водил рукой по талии, по попе ль.
Вдруг осмелел и взялся за сучок,
И говорит: "Какой красивый шнобель".
А я ору: "Не шнобель, а смычок!"

Схватил топор, ушам своим не веря,
И саданул под корень топором.
Глухая криворукая тетеря,
Такого даже молния и гром

Не остановят в гнусном начинанье.
Пенек остался в зарослях травы.
Мои мольбы и дикие стенанья
Он перепутал с шорохом листвы.

А грома нет. Тоскливо плачет тучка.
Всплакнули белка, заяц, ежик, крот.
И вот отец мой – плотник недоучка,
А я – носатый маленький урод.

Он целый день крошил меня на доски,
Долбил меня щербатым долотом.
А если бы нашел меня Едомский,
То я бы стал мечтательным котом.

Я рос и плодоносил на пленэре.
Земля мне мать. Я мял ее сосцы.
Амати, Страдивари и Гварнери -
Мои потенциальные отцы.

А что Едомский? Вышел на утес он.
Стоит, как дуб, рисует старый клен.
А мне кричат, что я недоотесан,
Недообструган и недодолблен.

Что весь в отца, что страшен и тупица,
Что дуролом, дурында, дурандот.
И я пошел в надежде утопиться.
Все помнят старый детский анекдот.

Я не тону, но тут мне подфартило:
На отмель, освещенную луной,
Приковыляла грузная Тортила
И подарила ключик разводной.

Назвала мой поступок суицидом
Под злое улюлюканье наяд,
И мне не важно, как мои отцы там -
Ваяют или скрипки мастерят.