Всего за 179 руб. Купить полную версию
Лиман
Крутой обрыв. Вверху простор и поле.
Внизу – лиман. Вокруг его стекла
Трава красна, пески белы от соли
И грязь черна, как теплая смола.
В рапной [3] воде, нагретые полуднем,
Над ржавчиной лиманского песка
Медузы шар висит лиловым студнем
И отражаются в лимане облака.
Здесь жар и тишь и едкий запах йода.
Но рядом с ним, за белою косой,
Уже не то. Там ветер и свобода.
Там море ходит яркой синевой.
Там меж сетей, развешанных для сушки,
В лимонно-хрупкой пене, по пескам -
Морских коньков и редкие ракушки
Прибой несет к моим босым ногам.
1920
"Набравши в трюм в Очакове арбузов…"
Набравши в трюм в Очакове арбузов,
Дубок "Мечта" в Одессу пенит путь.
Отяжелев, его широкий кузов
Морские волны режет как-нибудь.
К полудню штиль. К полудню все слабее
Две борозды за поднятой кормой.
Зеркален блеск. Висят бессильно реи.
И бросил румпель сонный рулевой.
Коричневый от солнца славный малый,
В Очакове невесту бросил он.
Девичья грудь и в косах бантик алый
Ему весь день мерещатся сквозь сон.
Он изнемог от сладостного груза
Своей любви. От счастья сам не свой,
На черном глянце спелого арбуза
Выскабливает сердце со стрелой.
1920
"Волну кофейную запенив…"
Волну кофейную запенив
И осторожно сдвинув нос,
Двухтрубный пароход "Тургенев"
Захлопал лапами колес.
Скользя по серому лиману,
Осенний ветер бьет в корму,
И тают башни Аккермана
За нами в пепельном дыму.
Пока лиман – не слышно зыби,
Но близко море. Вот оно
Уже темнеет на изгибе,
Восточным ветром вспенено!
Все тяжелей машина пышет,
Все чаще ржавой цепи визг.
И все сильнее ветер дышит
В лицо холодной солью брызг.
1920
Террорист
Он молод был. Курчав и смугл лицом,
Откуда-то вернулся из Сибири.
Ружье и бомбы прятал на квартире,
Носил наган и был поэт притом.
В семнадцатом мы часто с ним вдвоем
Читали перед чайником в трактире
Эредиа единственного в мире
И спорили часами о Толстом.
Потом исчез. А через год с другими
Я повторил знакомое мне имя:
"Убит Мирбах. Убийца был таков".
Не даром же – "У левого эсера, -
Он говорил, – должно быть меньше слов,
Чем метких пуль в обойме револьвера".
1920
Уличный бой
Как будто мяч тугой попал в стекло -
День начался от выстрела тугого.
Взволнованный, не говоря ни слова,
Я вниз сбежал, покуда рассвело.
У лавочки, столпившись тяжело,
Стояли люди, слушая сурово
Холодный свист снаряда судового,
Что с пристани поверх домов несло.
Бежал матрос. Пропел осколка овод.
На мостовой лежал трамвайный провод,
Закрученный петлею, как лассо.
Да жалкая, разбитая игрушка,
У штаба мокла брошенная пушка,
Припав на сломанное колесо.
1920
Эвакуация
В порту дымят военные суда.
На пристани и бестолочь и стоны.
Скрипят, дрожа, товарные вагоны.
И мечутся бесцельно катера.
Как в страшный день последнего суда,
Смешалось все: товар непогруженный,
Французский плащ, полковничьи погоны,
Британский френч – все бросилось сюда.
А между тем уж пулемет устало
Из чердаков рабочего квартала
Стучит, стучит, неотвратим и груб.
Трехцветный флаг толпою сбит с вокзала
И брошен в снег, где остывает труп
Расстрелянного ночью генерала.
1920
"Жесток тюфяк. Солома колет…"
Жесток тюфяк. Солома колет.
От духоты и сон не в сон.
Но свежим духом ветер с воли
Совсем не веет из окон.
Всю ночь беседую с соседом.
Но Фет не Фет и стих не стих.
И не туманят тонким бредом
Ручьи медлительные их.
1920
"Если ночь и душна и светла…"
Если ночь и душна и светла,
Дышит грустью и праздностью странной,
Ароматна, крахмальна, бела,
Папироса мой друг постоянный.
Все я медлю курить: и пока
С папиросою пламя не слито,
В золотом волокне табака
Невозможность возможного скрыта.
Но едва огневой мотылек
Пропорхнет по обрезу тупому -
Там малиновый вспыхнет глазок
И запахнет табак по иному.
И теперь от иного огня
Острым дымом до сердца дотянет.
И опять, как и вечно, меня
Недоступностью воли обманет.
1920
"Подоконник высокий и грубый…"
Подоконник высокий и грубый,
Мой последний земной аналой.
За решеткой фабричные трубы,
И за городом блеск голубой.
Тот же тополь сухой и корявый
За решеткой в железной резьбе.
Те же пыльные, тусклые травы,
Тот же мертвый фонарь на столбе.
Не мечтай! Не надейся! Не думай!
От безделья ходи и кури.
За решеткой в темнице угрюмой -
Ни любви, ни весны, ни зари.
1920
"Раз я во всем и все во мне…"
Я во всем и все во мне.
Толстой "Война и мир"
Раз я во всем и все во мне,
Что для меня кресты решеток -
В моем единственном окне -
Раз я во всем и все во мне.
И нет предела глубине,
А голос сердца прост и кроток:
Что для меня кресты решеток,
Раз я во всем и все во мне.
1920
"Сквозь решетку втянул сквознячок…"
Сквозь решетку втянул сквознячок
Одуванчика легкий пушок,
Невесомый, как тайный намек.
Удивился пушок и сквозной
Над столом закачался звездой,
И повеял прохладой степной.
Но в окно потянул ветерок
За решетку табачный дымок,
А с дымком улетел и пушок.
1920
Сыпной тиф
О, этот день и с моря холод вещий.
Пустое небо, стынь и леденей.
Чем пальцам ног от холода больней,
Тем блеск стекла уверенней и резче.
Деревьев черных сомкнутые клещи
Стоят, обледеневши у корней,
И неподвижны в комнате моей
Как бы из камня сделанные вещи.
За голубыми стеклами балкона
Проносятся пурпурные знамена -
Там рев толпы и баррикады там…
А я лежу забытый и безногий
На каменных ступенях Нотр-Дам -
Смотрю в толпу с бессильною тревогой.
1920
"Всему что есть – нет имени и меры…"
Всему что есть – нет имени и меры.
Я вне себя не мыслю мир никак.
Чем от огня отличен полный мрак?
Чем разнится неверие от веры?
Кто говорит, что грани звездной сферы
Есть вечности и бога верный знак?
Пока мой глаз их отражает – так!
Но мертв зрачок – их нет, они химеры.
Мир – это я. Случайной мерой чувства,
Миражами науки и искусства
Я мерю все глубины бытия.
А нет меня?.. О, сердце, будь холодным,
Будь до конца спокойным и свободным.
Так говорю на грани смерти я.
1920
Дыня
На узкие доли
Персидскую дыню разрезав,
Блестит поневоле
Слезами восторга железо.
Нежнее сафьяна
Шафранная кожица дыни,
И сладостью пьяной
Лежат семена в середине.
Постой и покуда
Душистые доли не трогай,
У полного блюда
Помедли с молитвою строгой.
Настанет же время
Попробовать дивную дыню,
И высушить семя,
И выбросить кожицу свиньям.
1920
Поцелуй
Когда в моей руке, прелестна и легка,
Твоя рука лежит, как гриф поющей скрипки,
Есть в сомкнутых губах настойчивость смычка,
Гудящего пчелой над розою улыбки.
О да, блажен поэт! Но мудрый. Но не тот,
Который высчитал сердечные биенья
И написал в стихах, что поцелуй поет, -
А тот, кто не нашел для страсти выраженья.
1920