Всего за 24.95 руб. Купить полную версию
Здесь и вещность, и вечность – великолепное, всепобеждающее, праздничное чувство языка, естественность интонации и раскрепощенность воображения, слитное единство существа и вещества, трагическая диалектика жизни и смерти: "Какими жуткими глазами глядятся в небо васильки" – простота на грани фола и, в тоже время, беспроигрышный шар в лузу сопереживания и соучастия – вот кредо большого поэта нашего времени! Вчитаемся теперь в певучие строки "Разлуки" (кстати, еще одно подтверждение того, что настоящему мастеру подвластны все изыски и ухищрения формальных поисков – это не триолеты и не терцины, но принципиально новые формы представления трехстиший, связанных тройной рифмовкой):
Какие вёсны
Скрылись за излукой
Степной реки!
Всплеснули вёсла
Над моей разлукой,
Как две руки.
И берег прежний
На глазах растаял,
Размылся вдруг,
И много стрежней
Позади оставил
Смолёный струг.
Нельзя же вечно
Верить в наважденье,
И в чох, и в чёт!
Но бесконечно
Сквозь твои владенья
Река течёт.
И только гуси
Слёзно прокричали
И высоко,
Как будто гусли
Всколыбнул в печали
Хмельной Садко.
Поплыли звуки,
Силу набирая,
В слепом дожде.
У той разлуки
Нет конца и края,
Она – везде!
Каждая коротенькая строчка здесь поет и аукается с соседками, бросает в глаза солнечные зайчики радужных озарений, и трудно оторваться от многоголосия этих хрустальных перезвонов, так же как и в стихотворениях "Багдадский вор", "Милая, я погибаю…" или в "Придорожном костре" – не могу удержаться от искушения целиком привести это прекрасное дактилическое созвездие трехстиший – ёмкое, лапидарное, музыкальное, афористичное:
Встретились плачи -
И стихла гроза
На покосах.
Разве иначе
Находит слеза
Отголосок?
Стали под Лирой
Костер разводить
Придорожный,
Чтобы ни сирой
Тоски не будить,
Ни острожной,
Чистые струи
Пробили пласты
Вековые.
Это о струны
Задели персты
Огневые.
Не правда ли, интонацию и звукопись, экспрессию и подтекст Владимира Бояринова не спутаешь с иными – перед нами то самое обыкновенное, но такое нечастое чудо, что зовётся "лица необщим выражением".
Когда пишешь о таком многомерном и масштабном явлении русской поэзии, как творчество Владимира Бояринова, всё время ловишь себя на мысли о том, что оно не поддаётся каким-либо расхожим формулировкам, таким, как, скажем, "песенник с абсолютным музыкальным слухом и природным чувством ритма и слова", или поэт былинного склада, обладающий врождённым даром диалектического единства пантеистических, языческих, от "Слова о полку Игореве" идущих, и христианских, староотеческих, исповедально-покаянных мотивов". Всё это так, всё это истинная правда и вместе с тем в этом не вся правда, ибо есть за бояриновскими стихотворными строчками нечто такое, что не поддаётся дефинициям, что может в полной мере ощутить лишь родственная душа, настроенная на те же волны соучастия, сопереживания, сочувствия…
Особого и пристального внимания исследователей в контексте не простой эмоциональной связи реципиент – перципиент, а в системе чисто теоретических штудий заслуживает столь ярко и выразительно воплощённое в стихотворной ткани бояриновских книг понимание эт-нографически-фольклорной истории неразрывной "связи времён", мифа и миротворчества как такового во всей системе образов, архитектоники, интонации, фактуры и пластики "стихов на все времена":
"За селом цветёт гречиха,
В буйной зелени сады,
Ясноликая купчиха
Золотые пьёт меды.
Это – солнечные краски,
Это – праздник и восторг!
Это колоб русской сказки
Покатился на Восток!"
Вот такие чистые спектральные высверки пуантализма в щедром "колобе русской сказки", и всё здесь естественно, природно, как подтверждение того, что русской поэзии просто противопоказаны мотивы истерии и истерики, которыми так часто грешила эпигонская рать…
В стихотворении Владимира Бояринова "Когда из поволоки…" душа – "всего лишь птаха меж небом и землёй", но надо же было суметь так написать об этом, чтобы ни малейшей сентиментальности и максимум открытости – это стихотворение уже неотделимо от моего понимания изначального трагизма бытия!
В заключение давайте вместе прочтём, всмотримся и вслушаемся в такие шаманского, колдовского, мистического наполнения строки поэта на все времена:
Между мною и тобой -
Ворон с черною трубой,
Он играет -
А в соседнем сосняке
От беды на волоске
Стая грает.
Чтоб им стало поперёк
То, что я не уберёг!
Чтоб им стало!
Но с орясиной в руке
Мне сидеть невдалеке
Не пристало.
Всё равно тебя люблю!
Всё равно ружье куплю! -
Пусть не грает.
Два заряда вколочу!..
А трубу позолочу.
Пусть играет.
Пусть же вечно играет золотая труба Владимира Бояринова – стихи поэта завораживают, и невольно ты готов уже встретить его признание в том, что духовидец связан ментально с высшими силами, с тонкими мирами. Недаром, толкуя приснившееся видение, поэт однажды вспомнил в самом конце предыдущей книги "Красный всадник" библейскую притчу о двух братьях, один из которых пустил полученный талан наследства в оборот, а другой зарыл в землю. Поэту, настоящему поэту на все времена не пристало зарывать Божий дар в землю, ибо ответ придется держать на небе. Пиши, поэт!
"Я и пишу!" Этими трогательными, наивными и явно ниспосланными свыше словами поэт заключает свою книгу стихов на все времена.
Владимир Бояринов может и должен занять в бесконечной шеренге стихотворцев в полной мере заслуженное им место в самых первых рядах кудесников русского слова, воителей за русскую идею.
Через несколько лет весь читающий мир убедится в истинности моего прогноза – я в этом уверен непреложно, ибо в мире явлены помимо сиюминутных несчастий и благ и непреходящие ценности на все времена!
30.06.2006 г.
Квинтэссенция русской души
Пётр КАЛИТИН
Книга стихов Владимира БОЯРИНОВА "Красный всадник" (издательство "Вече", 2003) уже стала событием литературной жизни России, вобрав в себя не просто самое лучшее, сакраментальное и просто талантливое из написанного поэтом – вобрав в себя саму квинтэссенцию русской души. И поэтому разговор о бояриновской книге позволяет вспомнить и утвердить классический эстетический критерий: оригинальности – при оценке художественного произведения, который естественно заостряется до демонстрации – актуальнейшей демонстрации оригинальной русскости как таковой. Ведь вслед за ключевым теоретиком нацизма А.Розенбергом и прочими несостоявшимися "ключниками" наших душ (от Гришки Отрепьева до т. Троцкого) их нынешние ученики – если бы современно и тем более цивилизованно! – исповедуют принципиальное отрицание этой оригинальности, зашоривая её тем или иным частоколом понятных для них и потому заведомо вторичных и, конечно, товарных, продажных истин-висюлек. Кстати, не в розенберговском ли "подвешенном" единомыслии кроется причина запрета на его "Миф XX века" (не говорю о гитлеровской "Майн КампфТ со стороны нынешнего, якобы политкорректного официоза, чью точку зрения как раз и проговаривают бюджетно оплачиваемые, известные и – понятные, понятные умники-русофобы – особенно на TV (слепоты не хватает на русскую аббревиатуру!)?! Кому же захочется обнаружить, ладно, привычные: русофобско-католиче-ские или руоэфобско-троцкистские – нет, русофобско-нацистские! – рога, благо всё общечеловечески – "политкорректно" – едино?!.. И именно всем этим русофобам в наитоварнейшем виде: чистюлечного ничего – противостоит, празднично, былинно противостоит лирический геройй Владимира Бояринова – в "красной рубахе":
По его ль сноровке, по его размаху,
По его ль желанью, по его уму
Подарила мама красную рубаху,
Видную рубаху сыну своему.
Какая удаль, какая мощь закладывается уже в ритм, ритм-накат стихотворения! А что говорить о судьбе героя?!
Пыль столбом взметнулась, расступились дали,
Полымем занялся парень на ветру.
…С той поры над степью только и видали
Красную рубаху рано поутру.
Неопалимая купина – неопалимая суть-жуть русской души не может не пламенеть без красной рубахи, ох, далёкой от понятного, т(о)варного. TV – комильфо – вот одно из откровений, пронзительно-первозданных откровений бояриновской книги. И не стоит его бояться, как любое подлинное от-кров{ь) – ение. Тем более и сам лирический герой делает его вехами своего пути:
О себе нимало не печалясь,
Я разлуку чувствовал острей.