Всего за 24.95 руб. Купить полную версию
Если что-то в жизни получалось,
Я спешил разрушить побыстрей.
Чем тошнее, тем оно и лучше, -
В забубённом этом кураже
Ни в тайге, ни в городе Алуште
Не нашёл я благости уже.
Тесен, тошен русскому человеку, нет, не отчий дом, не земля родная, не мир в делом – чего там хочется всяческим – метафизисцирующим, бердяйствующим, идейным – "ключникам": ведь тогда нам только и останется, как в-их-истину воскурить кладбищенскими небожителями, русскими, но, ах, ах, не с т(о)варным – TV – ничего – тесен, тошен русскому человеку исключительно псевдо-благой, зацикленный на удачливости – безбожный – мир, чему посвящено программное стихотворение книги: "Так случится…":
И воскликну я: "Здравствуй, Иуда!"
"Мы одни, – скажет он, – мы одни!
Непонятны мне все остальные.
И родней не бывает родни,
Потому что мы оба земные."
Он вздохнёт: "Я устал призывать
Всех, кто знал о дрожащей осине.
А теперь есть кого предавать
И скорбеть о тебе, как о Сыне.
Здесь Владимир Бояринов и его лирический герой доходят до оригинального, до парадоксального осознания основной беды русского человека в XX веке: его здравомысленной приверженности земному с его безбожно-прагматическими благами; его цивилизованного желания обустроиться в счастье при помощи одной гуманно-родственной человечности. И за это русский человек – как настоящий иуда своей фасной рубахи – достоин неумолимого предательства и одновременно преданности Иуды оного, достоин – вместо Христа – в условиях Богооставленного, безбожного мира. Такова органическая метаморфоза всякого "одинокого" гуманизма, родственного в России иудству да ещё "ласкам" и "вкрадчивым речам" зелёного змия, как замечает поэт в другом стихотворении: "Прощание с зелёным змием". Но каково, каково быть преданным при всём своём гуманистичном ничтожестве – вместо самого Христа?! Чем ни ещё один здравомысленный соблазн, теперь земного, гуманизированного христианства?! И то же, ей-ой, на крови или, в лучшем случае – на дрожащей осине… Да, действительно тяжело и почти невыносимо осознание в себе, осознание вне себя русскости в её метаморфозах XX века. В её псевдоблагости, не важно большевистского или демократического разлива.
Как ни остро мы чувствуем время -
Время ранит больней и острей!
Так и тянет воспеть просто стихийную, самозабвенную – "заблудшую" – душу.
Она всего лишь птаха
Меж небом и землёй,
В своём скитанье давнем
Не ставшая ни камнем,
Ни мудрою змеёй.
Так и хочется умопомрачительной баньки – "Ерохвоститься пора!" Так и хочется любвеобильного экстаза до некой "весны". Но красная рубаха – неопалима, наша суть-жуть никуда не исчезает:
И поныне тропою окольной
Не объедешь и не обойдёшь
Звон молитвенный, звон колокольный,
Небеса обращающий в дрожь.
И в другом стихотворении:
И не надо пьянящей свободы,
Если тянет вглядеться в упор
На бездонные в омутах воды,
На горящий в потёмках костёр.
Даже Иванушка у поэта отнюдь не домашний дурачок-бездельник и тем более не здравомысленный иуда, а воин-богатырь, умеющий держать бойцовскую паузу и ждать без суеты целую вражескую орду, но главное – умеющий вопрошать, не надеясь на ответ в виде той или иной понятно-продажной истины, умеющий отвечать рукоприкладно – по бессловесно-победоносному существу. Так, сама русскость уводит поэта, а за ним и читателя от различных псевдоэстетических банальностей и стереотипов, оставляя нас один на один – в упор – с нашей подлинной и потому небезопасной – откровенной – природой.
Нет больше сил бодриться да куражиться.
Пора, пора подумать о душе.
Пора на одиночество отважиться;
Пора, мой друг, нет выбора уже.
И опять парадокс: речь идёт не о каком-нибудь экзистенциальном, индивидуалистическом или том же безбожном одиночестве. Нет, речь идёт о наверно единственно возможном сегодня для русского человека возвращении-прорыве в нашу национальную традицию – апеллируя к своим личностным и вроде бы сугубо эгоцентрическим, а получается – архетипичным! – безднам.; В условиях тотального уничтожения русского традиционного уклада и в деревне, и в городе. И в литературе. И Владимир Бояринов естественнее, доверительнее своих современников прислушивается к своей архетипичной русской душе, не боясь её откровенно безмолвного, откровенно апофзтического – откровенно акультурного – самовыражения:
До поры зерно таится,
Зарываясь в темноту,
Чтобы вдруг не опалиться,
Не ослепнуть на свету.
Под землёю прозябая,
Не спешит подняться в рост,
Чтобы курочка рябая
Не разрыла тех борозд…
Владимир Бояринов и его лирический герой мужественно переживают не только утрату близких, отчего дома, любимой, не только трагедию Родины – он мужественно пережил и своё долгое поэтическое молчание, можно сказать, невозможное для любого авторского самолюбия – для бояриновского тоже:
Пальцем в язве сердечной не стану копаться,
Но себе не прощу, не прощу никогда, -
Как ходили по свету они побираться,
У казённых порогов сгорать со стыда.
Так пишет поэт о своих вернувшихся стихах, и его вдохновению не мешает действительно традиционно русское, нет, не смирение, а трезвление над своими всегда греховными и потому творчески – первородно! – значимыми, и потому безмолвными безднами. Темнотою бездн. Именно из них произрастает оригинальная и одновременно мужественная светоносная! – поэзия Владимира Бояринова. Именно из них произрастает наша традиционная и одновременно модернизированная русскость. Именно из них вырастет и наша, наша новая Россия пускай не без наших потерь и просто без нас.
И пока нам, русским, страшно будет стать, как птицам небесным, травою – "пусть васильковой, пусть полынной" – по примеру наших безымянных предков – с их "высокой песней": созиданием Руси-России-СССР – до тех пор мы будем строить свои маленькие россии в отдельно взятой квартире: с легко открывающимися замками – на радость ключнику" даже с неполиткорректной фомкой.
"День литературы" № 12, ДЕКАБРЬ, 2003 г.
* * *
Евгений СТЕПАНОВ,
КАНДИДАТ ФИЛОЛОГИЧЕСКИХ НАУК.
Владимир Бояринов, "Испытания", М., "Новый ключ", 2008.
Пытаясь понять поэта, всегда ищешь его литературные истоки, корни.
В случае с Владимиром Бояриновым это сделать не трудно.
Поэту явно близки по духу Сергей Есенин и Николай Рубцов, Николай Тряпкин и Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев и Василий Казанцев.
Заметно некоторое влияние Георгия Иванова.
Но совершенно очевидно: Бояринов – самостоятельный, сложившийся поэт.
Первоклассный мастер и глубокий художник.
Я уже давно понял, что в современной поэзии доминируют два типа авторов. Одни хотят запутать читателя, шифруют свои нехитрые мысли, усложняют простое, аппелируют к придуманной ими вечности. Другие – наоборот, упрощают сложное, говорят предельно простым (зачастую неграмотно) языком, размышляют о дне сегодняшнем. И получается следующая печальная картина: одни поэты пишут так, что никто их сочинения кроме них самих и нескольких ангажированных критиков понять не может, другие пишут так просто и примитивно, что читателю это неинтересно. В итоге с читателем говорят очень немногие поэты, те, которые филигранно владеют версификационным мастерством и, вместе с тем, не стесняются выражать своим мысли доступным, понятным языком.
Владимир Бояринов – как раз из таких. Он – мастер стиха, несущий свое слово людям.
Его стих ладен, точно северный сруб-пятистенок, открыт как истинно русская душа.
Трагичен и самоироничен одновременно.
Мне особенно по душе восьмистишия Бояринова. Лапидарные, выверенные.
Только перепел свищет о лете,
Только ветер колышет траву.
Обо всем забывая на свете,
Я гляжу и гляжу в синеву.
Ничего я для неба не значу,
Потому что на вешнем лугу
Я, как в детстве, уже не заплачу.
Не смогу.
Или вот такое -
И потянулись стаями
Над долом журавли,
И с криками растаяли
В темнеющей дали:
За росстанью, за озимью,
За речкою иной…
А я, как лист, что осенью
Примерз к земле родной.
В этих стихах всё на своём месте. И душа, и звук, и крепкие дактилические ассонансные рифмы (стаями-растаяли; озимью-осенью).
Главное – виден человек. Человек, мучающийся, страдающий, откровенно размышляющий о смысле жизни. Размышляющий о себе. Размышляющий о всех нас. Мы живём в тягостное время, когда чёрные pr-технологии достигли не только политики и шоу-бизнеса, но уже и поэзии. Во время, когда бесцветные литературные лилипутики, ползущие по гигантским спинам писателей-великанов, не замечают их, а только, злобно толкая друг дружку, стремятся вперёд к сиюминутной известности.