Анастасия Горнунг - Упавшие зерна. Бегущие ландыши стр 2.

НАСМЕРТЬ Н. Г.*

Был Иннокентий Анненский последним
Из царскосельских лебедей.

Н. Гумилев. "Колчан"

Поэт, твой облик мужественно-милый
Невиданный – мне виден из стихов.
Тебе Россия странную могилу
Дала за хмель медночеканных слов.

Ты Африку любил и пел Багдад,
Тебя пленяла пышная Бассора.
Всегда вперед и никогда назад,
Ты жизнь прошел Путем Конквистадора.

Но, может быть, из дольних кущ Эдема,
Над пышным Романтизма Цветником,
Средь звёздных жён полночного гарема
Ты запылаешь Огенным Столпом.

И из Чужого нам Небесного Шатра
Созвездием Колчан взойдет над облаками
И искрами далёкого Костра
Зажгутся звезды, вспыхнут Жемчугами.

Но и земной, а не из райских кущей,
Ты будешь долго в памяти людей,
Ты и сейчас остался самый лучший
Из акмеизма белых лебедей.

24 АВГУСТА 1922 ГОДА

Вот уж год, как нет его на свете,
Круглый, скоро прокатился он,
А в ушах наматывает сети
Закаленный и чеканный звон.

Я читаю медленно и грубо,
Временами тороплюсь скорей,
И "Болонью" тихо вторят губы -
Пятистопный золотой хорей.

И звучат томительно и кротко
Образы, волнующие кровь:
"Подошла неслышною походкой,
Посмотрела на меня любовь".

Все стихи его, без исключенья,
Я люблю, наверно навсегда,
И не лучше ангельское пенье
В райских упоительных садах.

Их читать ничто не помешает,
Не заставит никогда забыть,
Неужели их не всякий знает,
И не каждый сможет полюбить.

1922

* * *

Через год я прочел во французских газетах,
Я прочел и поник головой…

Н. Гумилев "Шатер"

"Середина странствия земного"
Оказалась странствия концом,
Смерть взяла тебя от нас иного -
С просветленным, радостным лицом.

Если даже "на земле не хуже" -
Смерть твоя была не так "проста",
Над тобой никто почти "не тужит"
И не смеет "целовать в уста".

И молчит за райскою оградой
Огнекрылых трубачей отряд.
Их сердца сверкающей лампадой
В сумраке таинственном горят.

Пусть Георгий, храбрых покровитель,
За тебя поручится в раю,
Аполлон снесет к нему в обитель.
Лиру многострунную твою.

И тогда, быть может, по заслугам
Будешь ты за смерть вознагражден.
Я же вспомню в светлый час досуга
Мрачный день забытых похорон…

1922

* * *

Это сделал, в блузе светло-серой,
Невысокий старый человек.

Н. Гумилев. "Костёр"

Пробил час и старая Россия
Повернулась красным колесом. -
Не приход обещанный Мессии
Это был, и не намек о нем.

То народ-титан распутал сети,
Без труда, как ворох паутин,
И шутя сломал тиски столетий,
Все сметая на своем пути.

Был он мастер "ремесла святого" -
Офицер последнего царя -
С помощью отточенного слова
Обо всем стихами говоря.

Но погиб, посту не изменяя,
Сохраняя твердость до конца,
Ничего врагам не выдавая
Мускулами своего лица.

И рабочим старым отлитая
Пуля просвистела не с холмов,
Не к Двине, а, гулко замирая,
У холодных невских берегов.

Он упал на влажный пол сарая,
Окровавлен, бледен, недвижим,
И в глазах померкших – вестник рая -
Промелькнул крылатый серафим.

Не в побоище на поле бранном,
Не с победой при звучаньи труб,
А в столице северной туманной
Замерла улыбка мертвых губ.

Так он кончил с верой и надеждой
Свой недолгий, плодотворный век.
Это сделал в кожаной одежде
Зачерствелый, злобный человек.

1922

* * *

Густаву Шпету*

Должно быть обезумевший портной
Скроил меня потомству в назиданье,
Чтоб грубое моё существованье
С тех пор отягощало шар земной.

И вот – угрюмый, зоркий часовой,
Я над Землёй застыл, как изваянье,
Чтоб пенью птиц внимать и слушать ржанье
Коней, бегущих к влаге голубой.

Чтоб всё познать как маги и факиры,
И песен злых просить у нищей лиры,
И петь в закат, пылающий вдали.

А по ночам, старея год от года,
Как в детстве, слушать древний бред Земли,
Запоминать твой дивный лик, Природа!

1923

НАСЛЕДИЕ

Мы пасынки Европы с давних пор,
К её груди прижались, как щенята,
Наш жребий брошен и глядит в упор
Беззубый призрак будущей расплаты.

Но горькое чужое молоко
Нам с каждым годом и родней и слаще,
И всё же, в путь пускаясь далеко,
Мы юность жизни вспоминаем чаще.

Мы вспоминаем – и нередкий день
Являет запись о былых молитвах,
О зареве хазарских деревень,
О силе духа в рукопашных битвах.

А лихорадку варварских телег
Не вылечит Петрово начинанье -
Лишь утром выпадает первый снег
И детское сильней воспоминанье.

1924

О РАЗЛУКЕ*

Какая нам разлука предстоит,
Кто скажет нам, при слове расставанье
Что нам сулит петушье восклицанье,
Когда огонь в Акрополе горит

О. Мандельштам

Не все ли мы – нелепые завистники,
Забывшие о прелестях тоски.
Мечтаем о простом четырёхлистнике
И с розы обрываем лепестки.

Ужели мы не ведаем, что горе
Одно целит в зловещие года,
Что ярче пламень светится во взоре,
В котором мы не прочитаем: "Да".

А пьяный хмель ненужного изгнанья -
Заманчивый и радующий хмель,
И не весна ведёт очарованье,
А тёмный час и тёмная метель.

И лишь тогда встаёт воспоминанье,
Несущее назад былые дни,
Когда мы пьём вино и расставанье
И к новым встречам тянемся одни.

11 марта 1924 года

Н.Д.*

Мы жизнь свою творим скупой и темной,
Под ветхой кровлей делим страсть и сон,
Наш дом надолго памятью огромной
И снежными пластами занесён.

В сухих ветвях запутались вороны
И карканьем тревожат тишину,
Вокруг метель и ветра плач и стоны,
А песню не услышать ни одну.

Свою судьбу, ослепшую с годами,
Мы наизусть запомнили давно,
И припадать горячими губами
Нам к полной чаше счастья не дано.

И не уйти к соленым синим водам,
Туда, где день как ветер – жгуч и крут,
Где не для нас таким тягучим медом
С ночных небес созвездия текут.

1924

* * *

Падучих звёзд серебряные нити,
Мильоны вёрст бегущие в секунду,
Короткими и быстрыми стежками
Останутся в расширенном зрачке.

И звук зерна, из высохшей пшеницы
Упавшего на высохшую землю,
Рождает мысль о пройденном пространстве,
Не смеренном за краткостью его.

Так призраком испуганные кони,
Взлетев над бездной, в эту бездну канут,
До гибели познать не успевая
Мгновения, влекущего на дно.

1924

НАВОДНЕНИЕ*

Мы как в Венеции в своей Москве живём,
В окно любуемся и воду созерцаем,
И струи шумные за отпертым окном -
Глухую музыку – пустой душой черпаем.

И пусть незыблемый, как каменный ковчег,
Недосягаемый, в спокойствии и в силе,
Не Кремль красуется – досужий человек
Скликает голубей, чтоб музыки испили.

Здесь город борется, но мало силы в нём,
А волны цепкие подобны хищным стаям,
Здесь – мы в Венеции, а не в Москве живём,
В окно любуемся и воду созерцаем.

1926

КРЕМЛЕВСКАЯ НАБЕРЕЖНАЯ

Сергею Шервинскому*

Тогда ещё закат был розов, а луна
Оранжевым плодом таилась за домами,
И смутной вышиной владела тишина,
И вышина сливалась с нами.

Исполнен музыки и страждущей тоски,
Когда душа пуста и только чувства полны,
Я набережной шёл и слушал плеск реки,
Закатом тронутые волны.

И башни древние, и дальняя гроза,
И камень, в сумраке залёгший у дороги,
И встречных девушек прозрачные глаза,
И резвых муз босые ноги.

1926

* * *

Н. М. Подгоричани*

Мы знаем, нам дана тоска
Затем, что с нею плоть покорней,
И – тщетно бьются сквозь века
В подземной судороге корни.

Продевши руки сквозь кору,
Презрев своё благополучье,
Мы прорастаем на ветру -
Обугленные ветром сучья.

Мы песни дикие поём,
И прошумим, и прожелтеем,
И только с места не сойдём,
Соискушаемые змеем.

И в тёмный смысл добра и зла
Впиваясь острыми зубами,
Мы видим – влага потекла,
Но задержалась меж губами.

И чёрных яблок естество,
И чёрных листьев трепетанье -
Мы сохраняем для того,
Кто наше чует прорастанье.

Кто не забыл, что тайный сок
Всегда поит слепые корни,
Что им – и горький дух высок,
И низменная плоть покорней.

1928