Игрушек ему покупали мало. Поэтому, наверное, каждая из них запомнилась навсегда: раскрашенная синей краской трещотка, волчок, всегда норовивший заскочить в угол, глиняная тележка с крошечными деревянными колесиками…
Отец всегда был добр к нему, чаще, чем мать, разрешал выбегать на улицу, правда, всегда ругал, если заставал Эвбулида, играющего с детьми соседских рабов.
Он почти не задержался в памяти - помнится только, что у него было всегда озабоченное лицо. И все. Он слишком мало занимался с сыном и редко бывал дома, чтобы Эвбулид мог запомнить большее. А однажды он ушел и не вернулся. Заигравшийся на улице с ребятами и удивленный тем, что его никто не зовет домой, он вбежал в гинекей и увидел плачущую мать, которая раскладывала на крышке сундука темные одежды.
- Вот и нет больше у тебя отца! - тихо вымолвила она, и на следующий день они переселились в мужскую половину. И не потому, что обычай разрешал мальчику жить в гинекее только до семи лет, а потому, что отец погиб на войне, которая шла далеко от Афин…
К счастью, скопленные отцом деньги и помощь братьев матери, живших в далекой Аркадии, позволили Эвбулиду, в отличие от детей соседей - бедняков, закончить школу. Правда, дети богатых смеялись над тем, что его не сопровождает в школу педагог, и что он сам носит свои таблицы и учебники. Зато, когда такой педагог наказывал розгой орущего сынка судьи или торговца, уже Эвбулид, в свою очередь, громко смеялся над ним.
После палестры, где он научился бегать, прыгать, метать копье, танцевать и плавать, промелькнуло еще два года необязательной учебы у малоизвестного в Афинах ритора, который недорого брал за обучение юношей премудростям философии и сладкоголосию лирических поэтов.
В день восемнадцатилетия, когда он был внесен в гражданские списки и стал эфебом, умерла мать. Никогда ему не забыть того дня, когда она лежала, обращенная лицом к порогу, а над дверью со стороны улицы в знак траура висели ее поседевшие, увядшие к старости волосы…
Едва истресканная от зноя земля приняла глиняный гроб и немногочисленные родственники крикнули прощальное "Хайре" и заспешили по домам, чтобы очиститься от осквернения, как к Эвбулиду подошел космет1 и сказал, чтобы тот поспешил на торжественную клятву эфебов.
Вдвоем они наскоро совершили очищение, без которого нельзя ни общаться с другими людьми, ни входить в храм, и направились в храм Аглавры.
Сколько лет прошло с того далекого боэдромиона, когда он стоял в полном вооружении со своими товарищами, мешая со слезами слова клятвы. Может, потому, что чутье его было обострено смертью матери, каждое слово стало ему святым и запомнилось до сих пор.
- Я не наложу позора на это священное оружие, - торопливо зашептал Эвбулид, мысленно сжимая в руке древко копья, - и никогда не покину своего товарища в битве, где бы я не стоял. Я буду сражаться за моих богов и за мой очаг и оставлю после себя отечество не умаленным, но более могущественным и сильным. И сам и вместе со всеми я буду разумно повиноваться всем правящим и разумно подчиняться законам в будущем. Я не допущу нарушения, их и буду сражаться за них и один, и со всеми. Я буду чтить отечественные святыни. Да будут свидетелями клятвы боги Аглавра, Гестия, Энно, Энналий, Арес, Афина Воительница, Зевс, Фалло, Авксо, Гегемона, Геракл, границы моего отечества, пшеничные и ячменные поля, виноградники, оливки и фиги!
После этого в течение двух лет Эвбулид вместе с другими юношами из бедных семей готовился стать гоплитом, с завистью глядя на обучавшихся на всадников сыновей купцов, судей и архонтов.
Четыре обола в день - невелика плата за пролитый на учениях пот, а порою и кровь, да и те по обычаю отбирали следившие за нравами и дисциплиной софронисты, покупавшие для эфебов все необходимое.
И все–таки это было самое счастливое и беззаботное время после детства, его последние месяцы перед самостоятельной жизнью в общительных, гостеприимных и вместе с тем глухих и бесчувственных к чужим бедам Афинах.
Софронисты ежедневно выдавали им по лепешке с мясом и сыром, лук, репу, вино, и эфебы не беспокоились о своем завтрашнем дне.
Единственное, что заботило их в то золотое время, - это где приятнее провести очередной вечер после насыщенного учениями и занятиями в палестре дня. Измученные придирками гопломахов, делавших из них настоящих гоплитов, а также акониста, токсота и афета1, одни эфебы по вечерам продолжали учиться философии и красноречию во время дружеских бесед с учеными. Другие, благо никто не обязывал юношей жить в казарме, предпочитали иные развлечения, направляясь в сомнительные заведения, где проводили
приятные часы с флейтистками и за игрой в кости или коттаб2. Иные не брезговали ночными дебошами, наводившими страх на припозднившихся афинян.
Бывал Эвбулид и с первыми, и со вторыми, и с третьими.
Однажды, когда они с группой эфебов, громко смеясь и подшучивая друг над другом, шли из палестры в квартал Мелите, где у хозяина харчевни "Нектар Олимпа" водилось недорогое вино, навстречу им попалась афинская семья, идущая в храм.
Семья как семья - пожилые родители и их хорошенькая дочь. Шли они, не спеша, благоговейно поглядывая на своды храма. И тут девушка, сторонившаяся эфебов, неожиданно взглянула на Эвбулида и улыбнулась то ли ему, то ли своим мыслям.
Она улыбнулась так хорошо, что Эвбулид растерялся и, отставая от друзей, заробев, тоже улыбнулся девушке. И она - на этот раз он уже точно знал, что эта улыбка предназначалась ему, - улыбнулась во второй раз. Тут же Эвбулида подхватили под руки эфебы и, смеясь, продолжили свой путь.
- Видали этих троих? - воскликнул один из них по имени Фемистокл. - Это мои соседи. Между прочим, старик, будучи архонтом, двадцать лет назад спас Афины от голода. Он не дал купцам взвинтить цены на хлеб, и самое удивительное - ни одна драхма в те страшные месяцы не прилипла к его рукам. Мог стать самым богатым человеком города, а теперь - почти нищий. Но дочь его какова, а? Красавица! - смеясь, подмигнул он Эвбулиду.
- А как ее зовут? - с деланным безразличием спросил Эвбулид.
- Гедита!
В тот вечер он не мог ни играть в кости, ни поддерживать веселые шутки подвыпивших товарищей. Лишь когда во время игры в коттаб настала его очередь оставлять своей чаше немного недопитого вина, чтобы плеснуть им в обведенный на стене кружок, он немного оживился.
Отпив кисловатое вино, он с удовольствием произнес про себя "Гедита!" и, не надеясь особо на успех, махнул чашей в сторону стены.
И надо же было такому случиться: все вино до единой капли попало точнехонько в центр круга, издав смачный шлепок. Эфебы восторженно захлопали в ладоши и наперебой принялись поздравлять Эвбулида с тем, что его так пылко любит его избранница.
- Клянусь, ты задумал имя моей очаровательной соседки! - наклонившись к уху Эвбулида, прошептал Фемистокл и предложил: - Хочешь, покажу тебе окна ее гинекея?
6. Необычная рабыня
…За дверью зргастула снова послышались шаги. Эвбулид, приподняв голову, прислушался и узнал голоса Филагра и Протасия.
- Наш господин крайне обеспокоен доходами от нынешнего урожая! - пискливо объяснил евнух. - За эти последние дни он потратил столько, сколько не тратил, пожалуй, за целых десять лет! Еще немного - и нам придется закладывать его дворец! А все этот римлянин. С его приездом господин стал непохожим на себя, выполняет каждое его желание, дарит бесценные подарки! А тот и рад за чужой счет с утра до вечера торчать в тавернах и подставлять ладони под подарки, которые сыплются на него, как из рога изобилия! Обещает, что скоро в Пергаме будет масса рабов из Сицилии!
- И что надо нашему господину от этого римлянина? - удивленно воскликнул Филагр.
- Не знаю, - строго ответил Протасий. - Знаю только, что если урожай окажется плохим, то не сносить тебе головы. И поверь, на этот раз я вряд ли смогу помочь тебе.
- Придется выставлять на жатву и вторую вспашку даже домашних рабов? - не без тревоги спросил Филагр.
- А это уже твои заботы! Но учти - при нынешних убытках господин спросит тебя за порчу каждого раба!
- О боги!
- Но особенно Эвдем разгневается на тебя, - понизил голос евнух, - если хоть один волос упадет с головы той рабыни, которую я привез сегодня на твою виллу в своем экипаже!
- Рабыню - в экипаже?
- Это не обычная рабыня! - предупредил Протасий. - Она римлянка, и, покупая ее вчера на нашем пергамском рынке, господин приказал держать ее на положении свободной, с той лишь разницей, что есть и спать она будет вместе с остальными рабынями!
- Понимаю - очередная наложница! - усмехнулся Филагр.
- Не думаю! - возразил ему евнух.
- Значит, за нее обещан огромный выкуп?
- И это вряд ли, хотя она действительно родственница знатных римлян, которые, по ее словам, отказались выкупить ее у пиратов.
- Так за что же ей такая честь?
- Откуда я могу знать? - неожиданно взорвался Протасий. - Наш господин теперь души не чает во всех римлянах. Говорит, что скоро по дешевке скупит всех сицилийских рабов и тогда без выкупа отпустит ее на свободу. Все, что он делает с этим римским гостем, окружено тайной и неведомо даже мне, от кого раньше не было никаких секретов! Теперь, дорогой Филагр, господину нужны не развлечения, а хорошая выручка от продажи зерна, фиг, вина и первосортного оливкового масла! А мне - две трети того, что ты получишь в награду, иначе не жди больше моей поддержки!
- Будет Эвдему и зерно, и фиги, и масло, хотя мне придется ответить перед господином не за один десяток рабов, умерших на таком солнцепеке! - вздохнул Филагр. - А тебе - пара горстей серебра…
- Но главное - Домиция! - оживившись, напомнил евнух. - Именно так зовут эту римлянку…