И уж почти счастлив был Эвбулид, слыша сетования привратника, что еще один работник на полях умер от непосильного труда - пуховую подушку ему в Аид - и что всем им, домашним рабам, несказанно повезло: ведь скоро жатва, а за ней - вторая вспашка, которая, как известно, для лучшего выведения сорняков проводится в самый солнцепек. Тогда рабы - всем им по мягкой подушке - десятками и даже сотнями будут спускаться в Аид…
Так жил Эвбулид, страдая и тихо радуясь, изо дня в день выполняя ставшую для него привычной работу, и казалось, что так будет продолжаться всю его жизнь: ручей - кухня, кухня - ручей… обед на ходу и снова: пруд - поле, поле - пруд…
Беда пришла, по своему обыкновению, внезапно. Однажды к нему, возвращающемуся с ручья, подбежал привратник и закричал:
- Скорее, тебя вызывает управляющий!..
- Сейчас, - кивнул Эвбулид, - только воду донесу!
- Да ты что?! - опешил привратник, выбивая из рук Эвбулида кувшины. - Сам управляющий, сто медуз ему за шиворот!
Когда Эвбулид быстрыми шагами подходил к дому, навстречу выскочили два надсмотрщика.
- А ну, поторапливайся! Живей! Живей! - толкая в спину, они погнали его перед собой.
Эвбулид понял, что произошло что–то непоправимое.
И он не обманулся в своих предчувствиях. Сидевший за обеденным столиком в комнате, куда надсмотрщики втолкнули Эвбулида, управляющий поднял красные от постоянных попоек глаза и сощурил их на склонившегося в поклоне раба:
- Ага! Вот и он. Что это? - раздельно спросил он, доставая из гидрии за длинный хвост мышь и брезгливо бросая ее на стол.
Сидевшая рядом с Филагром молодая женщина с болезненным лицом - мать Публия - прижала ладонь ко рту. Публий с интересом поглядывал то на мокрую мышь, то на своего несостоявшегося грамматика.
- Ну? - побагровел Филагр. - Отвечай, со злым умыслом или случайно ты решил отравить сына нашего господина, его мать и меня - твоего управляющего?!
Понимая весь ужас своего положения, Эвбулид не в силах был отвести глаз от стола, уставленного жареным, вареным, тушеным мясом, запеченной рыбой, салатами, соусами, румяными пирожками.
Наконец, взгляд его остановился на злосчастной мыши, и он растерянно пробормотал:
- Не знаю… Может, она случайно попала в кувшин, когда я набирал воду.
- Я говорила ему, я предупреждала его: носи, миленький, воду из дальнего родника, там и вода слаще, и рабы в нем не купаются! Так нет же, этот ленивый Афиней решил носить из ближнего, а в нем столько грязи, столько грязи, вон - даже мыши попадаются!
Управляющий перехватил взгляд ключницы на раба и усмехнулся в бороду:
- Да, этот ручей так близко, что в него даже попадают домовые мыши!
Однако ему не хотелось портить отношения со сварливой старухой, отливавшей для него в минуты безденежья вино из хозяйских амфор, и он добавил:
- Повара, наливавшего воду в гидрию, и Афинея - к столбу. Всыпать каждому по двадцать пять ударов - и на неделю в эргастул!
- И потом - на поля? - уточнила ключница.
- Зачем? - покачал головой управляющий. - Уверен, что это послужит им неплохим уроком!
- Только сначала пусть сделают то, что предназначалось для нас! - воскликнул Публий.
- Что именно? - не понял Филагр.
- Пусть сожрут эту мышь!
- Ах, мой миленький! - восхитилась ключница. - Ты будешь большим человеком, когда вырастешь!
- Справедливое решение! - наклонил голову управляющий и приказал надсмотрщикам: - Сарда сюда!
Вбежавший повар пал на колени перед столом и застыл в глубоком поклоне, как бы заранее соглашаясь на любое наказание.
Эвбулид расширенными глазами смотрел, как Публий, взяв нож, разрезал мышь пополам и протянул одну из половинок повару.
Не поднимая головы, тот покорно принял ее, глотнул и зажал кулаком рот, удерживая рвоту.
- На, запей! - управляющий с брезгливой гримасой протянул рабу кубок вина.
Сард проворно схватил кубок и, обливаясь, сделал несколько мучительных, шумных глотков.
- А теперь ты! - подошел к Эвбулиду Публий, протягивая окровавленный кусок со слипшимися волосами.
- Нет! - отшатнулся Эвбулид.
- А я говорю, ешь!
- Нет!
- Ешь!
Половинка мыши прижалась к самым губам Эвбулида. Он оттолкнул руку юноши и закрыл лицо ладонями, решив: пусть лучше его убьют, чем он падет до такой степени.
- Оставь его, Публий! - вдруг услышал он голос управляющего, открыл глаза и увидел усмехающееся лицо Филагра. - Разве ты не видишь, что этот Афиней сыт? Поэтому я изменяю свое наказание по отношению к нему! Дать ему пятьдесят ударов у столба и посадить на три недели в эргастул на одну воду, если он, конечно, хорошо будет вести себя! Если выживет - на поля его, как раз поспеет к началу второй
вспашки!
- А водоносом, конечно же, прикажешь поставить снова Сира? - тут же осведомилась ключница.
- Ставь, кого хочешь, все равно они больше месяца у тебя не держатся! - махнул рукой управляющий и, осушив полный кубок вина, дал знак надсмотрщикам вывести из комнаты рабов.
4. Эргастул
Через полчаса окровавленного, бесчувственного Эвбулида втащили в эргастул и бросили на пол.
Придя в себя, он оглядел мрачные стены небольшого помещения, низкий потолок, земляной пол, на котором не было подстилки, и увидел над собой равнодушное лицо Сарда.
- Что со мной? - силясь повернуться на бок, прошептал он.
Сард помог ему и, деловито осмотрев иссеченную плетьми спину, ответил:
- Пятьдесят ударов.
- Мне больно… Они убили меня! - простонал Эвбулид.
- Пятьюдесятью–то ударами? - присвистнул Сард. - Тебя что - ни разу не ставили к столбу?
- Нет…
- И не били никогда в жизни?!
- Никогда… Если не считать дороги сюда…
- Тогда все ясно. В следующий раз кричи громче и не сжимайся! - начал поучать Эвбулида Сард. - С криком вся боль выходит, да и после не так мучаешься. А когда стискиваешься перед ударом - кожа лопается! Так–то, это целая наука! Привыкай…
- Поздно… - с горечью усмехнулся Эвбулид. - Управляющий посадил меня сюда на одну воду. Если вытяну - так все равно не выдержу больше недели на полях!
- Да уж слышал! - кивнул Сард. - И что ты отказался есть ту мышь? Противно стало?
- Я - человек…
- Ах да, гордость не позволила! Вы, эллины, гордые. Не как римляне, конечно, но все же… А я съел. Да! Сожрал!! Я уже восемнадцать лет в рабстве и вынес от них такое, что эта мышь пирогом может показаться! И что же - живу! На коленях, с согнутой шеей, всеми презираемый, униженный, опозоренный - живу! А ты - что теперь с тобой будет через неделю, после того, как я выйду отсюда?
- Кем ты был до рабства? - вместо ответа спросил Эвбулид. - Судя по твоей речи, на своей родине ты был далеко не последним человеком!
- Сказать тебе - не поверишь! - отмахнулся Сард. - Я был главным судьей в Каралисе.
- Что?! - забыв о боли, приподнялся на локтях Эвбулид.
- Да–да, - уныло подтвердил раб. - Главным судьей и правой рукой правителя крупнейшего города Сардинии… Когда–то вокруг меня вилась целая стая угодливых и старательно выполнявших все мои приказы управляющих и надсмотрщиков. Да что там - у меня самого было, по меньшей мере, две сотни рабов, готовых по одному движению моих глаз съесть не то что мышь, а даже друг друга!
- И ты дошел до такой жизни?!
- Что делать? Уж очень хотелось жить… Пусть рабом, пусть у столба, но только жить: дышать этим воздухом, пить, есть - жить! К счастью, я всегда готовил себе сам, боясь, что кто–нибудь из рабов отравит меня. И поэтому после того, как Тиберий Гракх разгромил наше войско, в доме купившего меня господина мне сразу же нашлось дело. И вот я повар, раб, сижу с тобой в эргастуле вместо того, чтобы самому сажать людей и давать советы правителю… Что, презираешь меня, эллин?
- Нет, - подумав, покачал головой Эвбулид. - Жалею.
- Нет, это я жалею тебя! - давясь от слез, выкрикнул Сард. - Потому что ты уже на полдороги к лодке Харона! А я хоть и не такой гордый, как ты, пусть уже не судья, не правая рука правителя - но проживу так еще пять, десять, даже двадцать лет!
Всю неделю после этого разговора Сард молчал, угрюмо глядя в одну точку. Без слов он делился с Эвбулидом своим жалким обедом, который ему приносила ключница раз в два, а то и в три дня, на все вопросы эллина отвечал односложно и снова умолкал, мучительно думая о чем–то своем.
5. Один…
Ровно через неделю Эвбулид остался один. Медленно потянулись дни и бессонные ночи.
Изредка ключница приносила и молча ставила кувшин с затхлой водой, но чаще забывала делать даже это.
Однажды мимо эргастула прошел привратник, и Эвбулид узнал его старческий голос:
- Опять этот лукавый евнух пожаловал - горячую женщину ему в объятия!
Через три дня голод стал преследовать Эвбулида, не давая ему ни секунды покоя. Обоняние обострилось, и он стал явственно различать запахи кухни.
Пахло мясными супами, жареной рыбой, чесночной подливкой.
Вжимаясь лицом в дверь, Эвбулид подолгу вдыхал эти ароматы дергающимися от нетерпения ноздрями.
Но вскоре запах пищи стал раздражать его. Он забивался в самый дальний угол и часами лежал, отвернувшись к стене, стараясь заглушить муки от воспоминаний о времени, когда был свободным человеком.
Вспоминались ему родители - пожилые уже - он был поздним и единственным ребенком в семье - мать и отец.
До семи лет он прожил с матерью в гинекее, оставившем в памяти запахи дешевых ковров и убаюкивающий шорох прялки.