Он все не понимал. "Но, госпожа Гольдберг, - удивился Иосиф, - у вас двое детей, вы не бедствуете… "Мягко говоря, - подумал он, взглянув на тяжелые кольца, на дорогой шелк платья. "Вы здоровая, молодая, женщина, вам только тридцать исполнилось. Я уверен, что ваш муж будет рад такой новости…, - он осекся, увидев капельку крови на прокушенной, нежной губе.
- Этот ребенок, - жестко сказала женщина, - не от моего мужа, господин Мендес де Кардозо. Мой муж далеко не дурак - его не было дома больше полугода. Он ездил в Россию, с австрийским посольством, казначеем. Я сделала ошибку, - добавила она совсем неслышно и горько повторила: "Ошибку".
- А вообще, - Эстер откинулась на спинку скамейки и расправила простое, шерстяное, синее платье, - я, конечно, рассказываю женщинам о том, как избежать нежелательных последствий, учу их…, Так что не волнуйся, - она улыбнулась и потерлась головой о крепкое плечо брата. "Я очень рада была прочитать, что у Констанцы все хорошо".
- О, - отозвался Иосиф, - более чем. Она сейчас за строчку получает больше, чем люди, которые два десятка лет для газет работают. Сама понимаешь, - он развел руками, - только успевай писать, страна бурлит. Национальная Ассамблея без конца заседает, евреи Авиньона и Бордо уже стали полноправными гражданами Франции, скоро и общины Эльзаса и Лотарингии добьются того же…
Эстер внимательно на него посмотрела. Встряхнув иссиня-черными, падающими на плечи волосами, женщина улыбнулась: "Бабушка наша из Бордо была, как я помню. Что, французское гражданство получить хочешь?"
Иосиф взял ее маленькую руку: "Ждать, пока штатгальтер соизволит признать евреев Голландии такими же людьми, как все остальные - так вся жизнь пройдет. Мне ведь сорок лет, я доктор медицины…, Я мог бы приносить гораздо больше пользы, в армии".
Эстер задумчиво вздохнула: "Тут вы не останетесь, у Джо отец в Париже, мачеха, сестра, брат в Австрии…, Так скажи ей, - велела женщина. "Она поймет. Она тебя, Иосиф, больше жизни любит, видно же".
- Я ее тоже, - он попытался скрыть улыбку и не смог. "Тоже, Эстер - больше жизни. Но ведь это, же надо будет расставаться, - он помрачнел. "Я же не могу взять ее, и детей с собой".
- Зато ты будешь приезжать в отпуск, - Эстер подтолкнула его в бок. "Когда сможешь, тогда и приедешь. И Джо сама - у нее же работа, она книги правит, девочек учит…, А ты будешь счастлив, если займешься тем, что тебе нравится, по-настоящему, и прекратишь лечить геморрой штатгальтеру".
- Я его вылечил, - гордо ответил брат, и они оба расхохотались. "Пошли, - велел Иосиф, - позанимаемся. Зря, я, что ли, два ящика книг для тебя привез".
- Скажу, - подумал он, усаживая сестру напротив себя, открывая "Anatomicæ disquisitiones de auditu et olfactu" Антонио Скарпы. "Вот приедем туда, на озеро Эри - и скажу. Эстер права - она поймет".
- Ухо и нос, - коротко сказал Иосиф. "Сначала займемся устройством слухового аппарата человека".
Эстер потянулась за пером, и они погрузились в работу.
Рахели, прыгая на одной ножке, спустилась с галереи синагоги вниз, в прохладный, пустой вестибюль. Она встряхнула белокурыми волосами: "Малка, где вы там?". Младшая сестра появилась из-за угла. Оправив свое темно-красное, отделанное кружевами платье, девочка дернула за руку Элишеву Мендес де Кардозо: "Пошли, мамы и не заметят, что нас нет, а Дебора спит без задних ног".
Рахели посмотрела в щель двери молитвенного зала: "Как красиво! С галереи все так видно хорошо, дома в синагоге занавеска, плотная, только голоса слышны, и все. Какие цветы!"
Бима утопала в свежих розах и лилиях, Ковчег Завета был украшен гирляндами зеленых листьев, в углу стоял американский флаг.
- Дома такого и не увидишь, - вздохнула Рахели. Она позвала девочек: "Смотрите, вот наши папы. И дядя Меир. И папа Деборы. Он же не еврей, а все равно пришел".
- Элайджа мне рассказывал, - важно сказала Элишева, подобрав под себя ноги, устраиваясь на скамье. "Их папа ходит в синагогу, а мама - туда, - она махнула рукой, - к этим…"
- Квакерам, - помогла ей Рахели. "Он мне тоже говорил - там не идолопоклонники, это не как, - она оглянулась и шепотом, быстро сказала, - церковь".
- Рахели, - испугалась Малка, - даже слова такого нельзя говорить, и смотреть на них нельзя.
Светло-голубые глаза Элишевы засверкали смехом: "Тогда мне, в Амстердаме, надо все время с закрытыми глазами ходить, у нас из окна шпиль Аудекерк виден. О, - она прищурилась, - мой брат бежит, папа его отпустил, сейчас поиграем".
Мальчики вынырнули из забитого людьми зала. Хаим уселся на пол: "Тору еще не скоро читать будут. Мы услышим и вернемся. Вот, - он приподнял кипу и поскреб светлые кудри, - я придумал. Сейчас каждый говорит - кем он хочет стать".
- И девочки? - удивилась Малка.
- Да, - непонимающе взглянул на нее Натан, - наша мама - она акушерка, лечит женщин, и детей тоже. А тетя Сара, - он подтолкнул Давида, - она раньше была капитаном корабля, поняли?
- Помощником, - признал Давид. "Сейчас она ведет классы, как мама Элайджи, и еще готовит к изданию книги, называется, - он сморщил высокий, отцовский лоб, - редактор. Я слышал, - он понизил голос, - к нам на обед приходил издатель, он еврей. Он говорил, что наша мама очень аккуратная и внимательная. И много языков знает, - торжествующе закончил мальчик. "А я, конечно, стану врачом, - добавил Давид, - папа меня уже учит".
- Я буду капитаном, - заявил Элайджа. "Как мой папа. Буду ходить по нашим озерам. Вы к нам приедете, - он подтолкнул Рахели, - и увидите - красивей их ничего на свете нет".
- Это ты в Иерусалиме просто не был, - Рахели внезапно, нежно покраснела: "Я бы хотела, чтобы у меня было много деток".
- И у меня, - Малка прижалась к боку сестры. Элишева подумала и заметила, накручивая на палец темный локон: "Я пока не знаю. Но решу, непременно. А ты? - она посмотрела на Хаима. "Сам же все и начал, так что говори".
Серые, в длинных, темных ресницах, глаза мальчика улыбнулись: "Разведчиком, как мой папа. Только жалко, что мы не воюем. Но можно отправиться на запад, там индейские территории. Натан, - он рассмеялся, - будет банкиром, у него с математикой хорошо. Вот, все и сказали, - он потрепал брата по каштановой голове. Тот важно заметил: "Не только банкиром, я буду работать в правительстве, поняли? Как папа и дядя Дэниел, только дядя Дэниел - дипломат".
- Это как? - спросила Рахели. Давид пообещал: "Я тебе расскажу, на обеде. Дядя Дэниел к нам приезжал, открывать американское посольство, в Гааге, и все мне объяснил. Он даже в Марокко был!"
- А раввином никто не хочет стать, - внезапно, грустно сказала Малка. Давид успокоил ее: "Моше будет, он мне написал. А вы с ним играете, с Моше?"
- Нельзя, - покраснела Рахели. "Нескромно, он же мальчик".
- А мы кто? - ядовито поинтересовался Хаим. Элишева рассмеялась: "У них на Святой Земле все по-другому. Мама мне рассказывала, она там два года жила, и папа - тоже". Натан прислушался: "Пошли, сейчас Тору будут выносить. Ваш папа за чтеца сегодня, - он завистливо вздохнул, - у него голос - такой красивый".
Девочки поднялись наверх. Рахели, устроившись рядом с Мораг, шепнула: "Расскажи сказку". Та улыбнулась и погладила девочку по голове: "Вечером, когда укладываться будем. А сейчас тихо, - велела она, поднимаясь, - двери Ковчега Завета раскрылись, - Тору же читают".
- Ты же не еврейка, - удивилась Рахели. "И Мэри тоже, - она взглянула на смуглую, стройную девушку, что стояла рядом с Мирьям.
- Папа и мама говорят, что надо уважать любую веру, - тихо ответила Мораг. "Наша бабушка Онатарио, - вы ее увидите, это от нее я столько преданий знаю, она вообще - в духов верит. Она же индианка, наполовину".
- Духи, - зачарованно повторила Рахели. Мораг, откинув на спину угольно-черные, густые, тяжелые волосы, добавила: "Когда будете у нас гостить - пойдем в лес, за ягодами, может, оленя увидим, или лису. Или волка, - расширив темные, прозрачные глаза загадочно добавила девочка.
Мэри шикнула на них сзади. Мораг, шурша шелковым платьем, усаживаясь на скамью, приложила палец к губам.
- Всех вызвали, - ласково сказала Эстер, когда чтение Торы закончилось, - и мужа твоего, Дина, и наших - тоже". Она перегнулась вниз: "Смотрите, рав Гершом сейчас говорить будет, на биму идет".
Дина обвела глазами забитую женщинами галерею. Вдыхая запах духов, глядя на разноцветные шелка, на бархатные шляпы, женщина подумала: "Если бы мы тут остались…, Аарон бы раввином был, девочки бы учились. Я с дамами говорила, на том чаепитии, что Эстер в честь нас устроила. У всех дочери - на фортепьяно играть умеют, языки знают, книги светские читают…, А ведь соблюдающие люди, все в синагогу ходят, на благотворительность жертвуют. Значит, можно так…"
Она закрыла глаза и вспомнила уходящую вверх Стену, золотой закат над крышами города, гранатовое дерево в своем саду. "Аарону будет плохо, - твердо сказала себе Дина. "Он издалека в Святую Землю приехал. Он же мне рассказывал, как он ту игрушку вырезал - даже еще не видя Иерусалима. Нельзя его оттуда отрывать, я же чувствую, - она тихо вздохнула, - Аарон должен там жить…"
Рав Гершом откашлялся: "Сегодня, в честь праздника Дарования Торы, я бы хотел прочесть вам письмо, полученное нами от президента Соединенных Штатов Америки. Как вы знаете, еврейская община послала мистеру Вашингтону приветствие, по случаю его избрания на этот высокий пост. Он поздравляет старосту нашей синагоги, мистера Меира Горовица, который покинул на ближайшие два года свое место в правительстве нашей страны, для того, чтобы стать депутатом от штата Нью-Йорк в Палате Представителей. И вот, - раввин развернул письмо, - слова нашего президента: