- Аббат де Фирмон, - радостно поняла Элиза, - тот, что исповедует сестру его величества. Друг дяди Теодора. И к нам он приходит, папа через него сведения передает. Кружным путем, конечно. Сначала в Рим, потом в Вену, оттуда - в Амстердам, к Джо. А потом в Лондон. Нас всех заочно к смертной казни приговорили, - Элиза невольно хихикнула, - и папу, и маму, и Маленького Джона, за то, что он в Австрии эмигрантов здешних привечает. Знали бы они…, - Элиза пошатала языком зуб:
- Скоро выпадет. Луидора теперь не дождаться, а вот сантим мама даст, наверное. И драгоценностей не осталось, только крестик мамин, и кольцо с алмазом. Остальное продали все.
Она вспомнила чистую, беленую каморку в Марэ, крохотное окошко, в которое были видны ноги прохожих, тепло камина и ласковый голос отца, что сидел в кресле у стола. Он говорил медленно, запинаясь, старательно произнося слова, а вот писать, не мог - пальцы разжимались, перо падало из рук. "И ходит плохо, - вздохнула Элиза. "С костылем, и только по комнате. Но все будет хорошо, папа совсем оправится, и мы уедем в Лондон".
Людовик почувствовал, как руки палача снимают с него шерстяной шарф и крестик, что висел на шее - простой, деревянный, на потрепанном шнурке. "Холодно, - поежился король. Вздохнув, он вспомнил лицо жены. "Ее не тронут, она все-таки женщина. И детей тоже - просто вышлют за границу, и все. Жалко, что я с ними не попрощался, но тогда бы я не смог, не смог сделать того, что надо. Я себя знаю, - он ощутил руку священника, что вела его вверх по лестнице и улыбнулся: "Я сам, святой отец, спасибо вам".
Наверху было зябко. Людовик оглядел запруженную людьми площадь и увидел ребенка, что сидел на плечах у какого-то мужчины. Белокурые, распущенные волосы шевелил ветер. "Как у Марии-Терезы и Луи, - подумал король. Сам не зная почему, подняв руку, он перекрестил девочку.
Палач шепнул: "Позвольте, сир, надо распахнуть воротник рубашки".
Людовик обернулся и спросил, глядя в серые глаза: "Братец, ты мне скажи - об экспедиции Лаперуза так ничего и не слышно?"
Палач покачал головой и развел руками. "Пропали, - горько подумал Людовик, чувствуя холодный ветер на шее. "Франция все равно будет ими гордиться. А мной?"
Он подошел к гильотине и внезапно, громко проговорил: "Я умираю невиновным". Голос - низкий, сильный, разносился по площади, и король понял: "На мосту, наверное, и то слышно. Там тоже люди. Вот и хорошо".
- Я умираю невиновным, - повторил он. "Я прощаю тех, кто обрек меня на смерть, простите и вы их. Я говорю вам это, готовясь предстать перед Богом. Я молюсь о том, чтобы Франция больше не страдала".
Элиза, широко открытыми глазами смотрела на то, как короля привязывают к гильотине. Аббат де Фирмон перекрестил его: "Иди на небеса, сын святого Людовика".
- Дети, - еще успел попросить король. "Господи, убереги их от горя и несчастий, прошу тебя".
Лезвие гильотины упало, толпа ахнула, раздались крики: "Да здравствует Республика!". Палач, подняв отрубленную голову, указывая на кровь, что капала вниз, крикнул: "Смерть тиранам!"
Высокий, тонкий юноша в простом сюртуке быстро покрывал листы блокнота стенографическими крючками. Констанца прервалась и подышала на пальцы:
- Это будет сенсацией. За такую книгу издатели передерутся. Я видела все - штурм Бастилии, штурм Тюильри, заседания Национальной Ассамблеи, казни…, Что папа с Изабеллой понимают, просят меня вернуться домой, потому, что тут опасно. Одно слово - не журналисты. Даже если война с Англией начнется - никуда не уеду. Дядя Джон остался, и Марта, и Элиза, и Теодор. Тем более тут Антуан, - она ласково улыбнулась и услышала рядом восторженный голос: "Мсье, вы репортер?"
- К вашим услугам, - поклонилась Констанца, мгновенно оглядев некрасивую, угловатую, с темными глазами девушку. "Роялистка, сразу видно, - хмыкнула Констанца, - глаза заплаканные и крестик на шее. Простой, и одежда простая, не парижская. Но дворянка, речь правильная. Она мне может пригодиться".
- Мсье Констан, - девушка пригладила рыжие, коротко стриженые волосы. "Рад знакомству, мадам…"
- Мадемуазель, - провинциалка зарделась. "Мадемуазель Шарлотта Корде".
В библиотеке было тепло. Робеспьер, откинувшись на спинку кресла, перечитал ровные строки:
-Все те, кто, действиями или словами, поддерживает тиранию, а также все враги свободы. Все те, кому было отказано во французском гражданстве. Все те, кто был уволен или отправлен в отставку по решению комитетов Национальной Ассамблеи, ныне именуемой Конвентом, все бывшие дворяне, все родственники (мужья, жены, дети, родители, братья и сестры) тех эмигрантов или иностранных шпионов, в случае если они не выражали, - постоянно и открыто, - своей поддержки революции. А, также сами эмигранты, покинувшие Францию, начиная с 1 июля 1789 года, даже если они вернулись в пределы страны, - все перечисленные подлежат смертной казни по решению Комитета Национальной Охраны.
- Прекрасно, - пробормотал Робеспьер, и налил себе вина. Поднявшись, он подошел к окну. Стекло было залеплено мокрым снегом. Он улыбнулся: "Все прошло просто отлично, народ радуется. Австриячка будет следующей, а детей мы заморим голодом в Тампле. Надо их разделить с матерью. Умерли и умерли".
Он вернулся к столу. Взяв чистый лист, Робеспьер написал на нем: "Экзетер". Человек, что сидел на мягком диване, читая "Друг народа", хохотнул и сложил газету: "Что, Максимилиан, не по зубам тебе его светлость герцог оказался? Второй год по всей Франции ищут сбежавшего в Варенне параличного, и никак найти не могут".
Робеспьер окинул взглядом мокрые, сочащиеся язвы на смуглом лице Марата: "Это сифилис, несомненно. Он говорит, что заболел, когда скрывался в парижской канализации, но я точно знаю, мне донесли - его лечат ртутью. Скорей бы он сдох, народ его любит, а так нельзя - надо, чтобы любили одного меня. Поклонялись мне. Хотя Жан-Поль полезен, раззадоривает народ своими статьями".
- Найдем, - пообещал Робеспьер. Устроившись на ручке кресла, он вздернул бровь: "Что там с кампанией против попов и церквей?"
- Выдававший себя за француза месье Теодор Корнель, - начал читать Марат из блокнота, - бывший преподаватель Горной школы, и бывший инженер Арсенала, - не только состоял на содержании у католической церкви, шпионя за честными французскими гражданами, но, и как нам стало известно, - являлся агентом Австрии и Пруссии.
- И Англии, - добавил Робеспьер. "Все равно, они войну Франции объявили, как австрийцы с пруссаками. Штатгальтер, кстати, присоединился к их коалиции. Однако мы скоро победоносно войдем в Нижние Земли. Мы готовим указ о всеобщей мобилизации в армию, - добавил Робеспьер.
Марат озабоченно покусал перо: "Тогда напишем просто - агент объединенной коалиции врагов революции. Как? - поинтересовался он.
- Жан-Поль, - вздохнул Робеспьер, - будь проще и люди к тебе потянутся, это закон. Твою газету читают те, кто еле-еле вывески разбирает. А ты их пугаешь длинными словами - коалиция…" Робеспьер задумался и велел: "Пиши!"
Он стал расхаживать по кабинету, размахивая сжатой в кулак рукой. "Хоть болеть перестала. Вот же подонок этот Кроу, жаль, что он не сдох. Еще и зима в этом году сырая, рана все равно стынет".
- Граждане! - проникновенно сказал Робеспьер. "Братья! Друзья! Революция в опасности. Подлые наймиты иностранцев хотят поставить Францию на колени. Мы избавились от паразита Бурбона, не позволим опять надеть ярмо рабства на наши шеи. Поэтому любой, кто сообщит о местонахождении грязного шпиона попов, выродка, по имени Теодор Корнель - окажет неоценимую услугу революции. Опасайтесь лазутчиков, граждане, будьте бдительны!"
- Вот и все, - он легко улыбнулся и осушил серебряный бокал. "Видел же ты эти подметные листки, те, что подписаны "Dieu Le Roi". Там все просто и понятно. Король - святой мученик, королева - прекрасная страдалица, их дети - ангелы. Максимилиан Робеспьер - олицетворение дьявола. Простонародье только такой язык и понимает, - Робеспьер дернул углом рта. Марат спокойно сказал: "С листками этими мы разберемся, я за ними слежу. Их явно дворянин составляет, человек образованный. Слышал ты, на западе, в Вандее, беспорядки?"
- Они там даже не французы, - презрительно заметил Робеспьер, открывая еще одну бутылку бордо. "Дикари, лепечущие на своем наречии, живущие в землянках. Мы отправим туда десяток полков Национальной Гвардии, с пушками, вся Бретань в крови искупается. Что там у нас еще? - он кивнул на блокнот.
- Возвращаясь к попам, - Марат пошлепал мокрыми, раздутыми губами, - будет статья о том, что все священники, не присягнувшие на верность конституции - должны быть гильотинированы. И заметка о тебе, как ты и просил - лидер нации, не спит ночами, работает при свече, воспитывает сына…, - Марат издевательски улыбнулся и осекся - Робеспьер смотрел на него холодными, голубыми глазами.
- Воспитываю, - процедил он и тут в дверь постучали. Невысокий, кудрявый человек в испачканной красками холщовой куртке, зажал в руке кисть: "Максимилиан, Жан-Поль, я заканчиваю, свет уходит. Хотите посмотреть?"
Посреди гостиной был построен невысокий подиум. Тео - в роскошном, винно-красного шелка платье, собранном под грудью, - по новой моде, стояла, накинув на плечи кипенно-белый шарф. Темные, падающие ниже талии, тяжелые волосы были прикрыты, синим фригийским колпаком.
- Цвета республики, - восхищенно сказал Робеспьер. "Мадемуазель Бенджаман, Жак-Луи, - он потрепал Давида по плечу, - пишет вас настоящим символом свободы. Марианна, - он ласково улыбнулся, - знамя Франции. Эта картина будет висеть в Конвенте".
- Я очень рада, - сухо сказала Тео, снимая колпак. "У меня сегодня спектакль, господа. Я вынуждена, вас покинуть. Вам накроют холодный ужин в малой столовой. Всего хорошего".