VII. СПАСЕНИЕ МУХИ
Императрица пригласила Вяземского знаком сесть против нее, а сама откинулась на спинку кресла, чтобы внимательнее слушать. Наискосок от нее уселся Ланской. Нарышкин же, усевшись за особым столиком, рядом с Храповицким, взял лист бумаги и карандаш и стал что-то прилежно чертить, по-видимому не слушая доклада, как это делают дети, но, в сущности, не проронив ни одного слова из того, что говорилось в кабинете.
Вяземский сжато, но обстоятельно изложил сущность дела о графах Зановичах, Зориче, Неранчиче, Изан-бее и бароне фон Вульфе.
- Так, младший Занович тотчас ускакал в Москву, как Потемкин из Шклова выехал в Дубровну? - спросила императрица, что-то соображая.
- В ту же ночь, государыня, - отвечал Вяземский.
- Так… Я полагаю, что они догадались, зачем уехал Потемкин, - сказала она, как бы размышляя вслух.
- Да и еврея, верно, видели, как он приходил к его светлости, - добавил Вяземский.
- Да, точно… Особливо же когда еврей, побывав у Григория Александровича, тотчас же стал покупать фальшивые ассигнации. Теперь это для меня ясно: понявши опасность, братья стакнулись, и вот меньшой поскакал в Петербург якобы объявить… Но разумным распоряжением Энгельгардта он, младший Занович, был схвачен?
- Точно так, государыня, у самой заставы, и с ним найдено более семисот тысяч сторублевых фальшивых ассигнаций.
- Шутка сказать! На семьдесят с лишком миллионов! Да у меня и в казне столько нет в наличности, - глядя в красивые глаза Ланского, говорила императрица. - Так он сказал Шешковскому, что вез эти ассигнации предъявить?
- Так точно, государыня.
- Ах, плут! А когда он воротился из-за границы?
- Еще зимой, государыня.
- Что ж он тогда же не предъявил? А вот догадался, что еврей… как его?
- Берко Изаксон.
- Так вот, когда Изаксон донес на них, предъявил Потемкину их плутни, так тогда и они вздумали предъявлять.
- Да ведь станок, государыня, печатный нашли у них по обыску и доски.
- А ты видел станок?
- Видел, государыня, он у нас при деле.
- Искусно сделан?
- С таким, государыня, мастерством сделан, что превосходит наши казенные станки. Видно, что искусный резчик за границей делал. Только видно, что не русский: смешал литеру наш с литерой иже, и вышло ассигиация.
Вяземский достал из папки одну фальшивую ассигнацию и подал императрице:
- Вот, государыня, изволь сама видеть.
- Вижу, вижу, - приглядывалась она к бумажке, - искусная подделка… Да, точно, ассигиация.
Она через стол подала ее Ланскому.
- Посмотри, какие мастера.
Подошли взглянуть на бумажку и Нарышкин с Храповицким.
- Матушка, отдай мне эту бумажку, - сказал первый из них, рассматривая ассигнацию.
- А зачем тебе? - спросила Екатерина.
- Державинской теще подарю: она все берет, ничем не брезгует.
Императрица погрозила ему пальцем, а по строгим глазам Вяземского скользнула усмешка.
- Говорят, князь, будто ты теснишь Державина? - взглянула на него императрица.
- Помилуй, государыня! Мне ли его теснить? Он всех теснит, - лукаво ответил генерал-прокурор, - я бы посадил его на место Шешковского, всему бы Парнасу досталось.
Екатерина только улыбнулась.
- Ну а этот, что с Зановичем в Москве накрыли при ассигнациях? - спросила она. - Как его?.. Санмораль, кажется?.. Monsieur Sans-moral?
- Салморан, государыня.
- Ну Салморан, Sans-moral, все равно. Это что за птица?
- Он, государыня, состоит учителем в Зоричевом кадетском корпусе.
- И был соучастником этих плутов Зановичей.
- Так точно, государыня. Он Шешковскому во всем признался. Как известно тебе, государыня, Зорич замотался, вошел в неоплатные долги, при его-то богатстве. Вот Зановичи и обещались выплатить за него все долги.
- Вот такими-то денежками, - заметила императрица, указав на фальшивую ассигнацию.
- Именно. Так Зановичи и обещались расплатиться с кредиторами Зорича, с тем чтобы он отдал им Шклов с принадлежащим к нему имением в их управление на столько лет, пока они не получат своей суммы с процентами; Зоричу же обязывались давать в год по сту тысяч на прожитие.
- Каковы молодцы! Именно все messieurs Sans-morals…
- Так точно, государыня. Так вот этот Салморан и открыл Шешковскому, что Зановичи просиживали с Зоричем, запершись, целые ночи, уговаривая его по сему предмету.
- Значит, он не поддавался, что его должно было уговаривать? - живо спросила императрица.
- Должно полагать, государыня… Так вот этот Салморан и употреблен был в посредство, ибо Зорич ему доверял.
- Что же Зорич? - с тою же живостью допрашивала Екатерина.
- А Салморан, государыня, Зорича оправляет, якобы он не знал о фальшивых ассигнациях.
У Екатерины точно камень с сердца свалился:
- Не знал?.. Я так и думала… Зорич, можно сказать, две души имеет: любит доброе, но делает худое, храбр в деле с неприятелем, но лично трус.
Вяземский поклонился.
- Но с другой стороны, ваше величество, - продолжал он докладывать, - в деле имеются указания, будто Зорич неоднократно говаривал, что скоро заплатит свои долги и будет опять богат, что и подало сенату подозрение, что сам Зорич участвовал в делании ассигнаций или же был о том сведом.
- Подозрение это, однако, - возразила императрица, - ничем не подтверждается, как я вижу из доклада: Салморан, сам же ты говоришь, оправил его.
- Точно, государыня, оправил.
- А Зановичи?
- И они, государыня, оправили.
- Значит, Зорич мог и на самом деле говорить, что он скоро расплатится с долгами и снова будет богат от Зановичей, положим, но все же он мог не знать, что его и вызволят из долгов, и обогатят фальшивыми ассигнациями.
- Точно, ваше величество, мог и не знать.
- Знал, значит, только Салморан, яко посредник, и братья Зановичи, яко совершители и затейщики всего сего гнусного замысла. А Неранчич? - спросила она.
- Неранчич, ваше величество, тоже мог ничего не знать, - отвечал Вяземский.
- Я тоже думаю, - сказала Екатерина, - он не смотрит плутом: он простота,
- И игрок, ваше величество. Это все скажут, государыня. Еще когда он болтался по Парижу, лет пять-шесть тому назад, то Фонвизин встречался с ним там и писал о нем, что Неранчич-де "никогда не брал книги в руки и никогда карт из рук не выпускал".
Императрица улыбнулась.
- Это на него похоже… А этот князь Изан-бей? Точно ли он племянник султана? Не из авантуров ли, каких ныне развелось немало: и Пугачевы, и Богомоловы… Может, он такой же родня султана, как мне княжна Тараканова?
- Не могу сказать, государыня, но Зорич знал его еще в Константинополе и пользовался его благодеяниями. Да и из дела значится, что, когда Зановича накрыли с инструментами, бей радостно выкликнул при всех и при следователях: "Хвала Аллаху, что его поймали". А потом обратясь к Зоричу, сказал: "Помнишь, я тебе всегда говорил, что Зановичи нехорошие люди".
- Я рада за него, - сказала императрица. - А что этот, четвертый, как его?
- Барон фон Вульф, государыня.
- Да, он.
- Из дела видно, государыня, что он тут ни при чем.
- А откуда он?
- Из его слов и его документов видно, что родился он в Голландии, в городе Амстердаме. Отец его, экипаж-мейстер и вице-адмирал в голландской службе барон Иоганн фон Вульф, и ныне жив. Этот же фон Вульф, что прикосновенен к настоящему делу, в малолетстве послан был отцом в Цесариго для наук и жил в Вене и записан был кадетом, где и дослужился до капитана, а в 1777 году отставлен был от службы…
- А за что?
- По своей воле, государыня, а в 1778 году поехал он в Пруссию и записан был там в службу, а через год отставлен майором и от владетельного графа резиденции Нассау - Саарбрюке Мондфорта пожалован орденом "de la Providence". По отставке из прусской службы он много вояжировал по разным странам, а в 1782 году приехал в Россию, чтоб определиться в службу.
- И попал к Зоричу зачем? - спросила Екатерина.
- Я полагаю, государыня, для протекции: ему, видно, наговорили, что Зорич в силе.
Императрица торопливо, словно украдкой, глянула на Ланского, а потом на Нарышкина и заметила, что они с Храповицким что-то рассматривают там на письменном столе и смеются, желая это скрыть.
- Ты чему там, повеса, радуешься? - спросила она Нарышкина.
- Я не радуюсь, матушка, а плачу, - отвечал тот, скорчив плаксивую рожу.
- Над чем? - улыбнулась Екатерина.
- Над мухой, государыня.
- Над какой мухой?
- А вот, матушка, в тенета к паукам попалась.
- А покажи, повеса.
Он встал и подал императрице лист, на котором было что-то нарисовано карандашом.
- Это что такое? - спросила Екатерина.