Расторгуев Андрей Петрович - Русские истории стр 6.

Яблони Валаама

I

С ветхозаветного Адама
тысячелетия храня,
на мягких лапах Валаама
лежит гранитная броня.
Но человек не знает меры
своих неимоверных сил -
и устыдились маловеры,
и камень заплодоносил.

В северорусские просторы
давно, как будто испокон,
глядят израильские горы
Фавор, Сион и Елеон.
Когда бессмысленно опасный
огонь пойдёт по головам -
как Иерусалим запасный
волнам открытый Валаам.

Пока в неимоверной каше
не потемнела высота,
успей к молению о чаше
у Гефсиманского скита,
дыханием неплотоядным
открыв на кончике весла
в одной из валаамских яблонь
познание добра и зла…

II

Старуха с косою – пугалка,
осада телесному лишь…
Монаху надгробием – галька,
окрашенный белым голыш.
Чьё бренное тело почиет,
земно поклониться кому?
Мирская молва ни к чему
усопшему в ангельском чине…

Искателю истин подсказка,
из дальних пришедшему мест:
облупится белая краска,
истлеет воздвигнутый крест -
серебряный ли, золочёный…
Все наши мирские следы -
окатыш, волнами точёный,
у ладожской серой воды.

А, может быть, в доброе время
на почву и он упадёт
как яблони малое семя,
что на Валааме растёт.

III

Норовистое Ладога-море
переменчиво, как времена.
В Спасо-Преображенском соборе -
именитых людей имена.
Не былых родовых – нуворишей,
на изломе страны наваривших
то, что ныне на Божеский суд
на манер отступного несут…

Под смиренною сенью собора
умеряется праведный гнев -
да не станут плодами раздора
нам плоды валаамских дерев.
Я и сам не являю отвагу
страдовать не во имя своё,
уповая всерьёз на бумагу
и на долготерпенье её,
но и не укреплённый обетом,
как бывало, в закатную тишь
по озёрной воде рикошетом
не швырну валаамский голыш…

2013 г.

Левантийская лествица

I

Работа у автопилота
непыльна: знай себе рули…
Живот большого самолёта -
зал ожидания земли.
Покуда в грудь аэродрому
не упирается шасси,
иному рому или брому,
бортпроводница, принеси…
Дай Бог и нам, равно Ионе,
свиданье с небом отменить
и напряжённые ладони
перед собой соединить,
чтоб их настойчивые стычки
прославили накоротке:
огнеопасные, как спички,
мы целы в белом коробке…

II

Моря окраина,
луч фонаря посреди.
Медитерранеа -
будто и впрямь на меди:
позеленевшие лики
античных богов
смотрятся в тусклые блики
ночных берегов,
плоских от бремени
тысячелетий и войск…

Местному времени
жизнь моя – масло и воск:
каплей, на памяти
не отражаясь ничьей,
канет во пламени
солнца, лампад и свечей…

Давняя, данная,
манной меня не маня,
обетованная
эта земля не моя.
Но на прощание
в очередную волну
Медитерранеа
медную лепту метну.

III

Я – только ячея,
зерно земного проса…
Какая толчея
на виа Долороза!
Искать нетленный след
зачем, скажи на милость,
где всё переменилось
за двадцать сотен лет?

За лавкою – лабаз,
исполненный соблазна,
и муэдзин намаз
вещает громогласно.
За древние дела
не ведают позора
сумятица базара,
мечетей купола…

Высок и не багров
над головою полдень.
Во храме вправду гроб,
да вправду ли Господень?
Не лжёт ли вещество,
означившее обок
цепочку остановок
мучительных Его?

Что грудью уловлю,
что вырастет в итоге?
Чем жажду утолю
на каменной дороге?..
И снова путь Христа -
на веру и во имя.
Во Иерусалиме
такая суета…

IV

Пахли миро и ветки мирта,
но сказал ожидавший их:
– Не ищите Его средь мертвых,
а ищите среди живых…

Поэтическая омерта,
звон оружий сторожевых:
иногда поминают мёртвых,
а живых – на три ножевых.

Но – афера или оферта -
растворяется в дождевых:
не ищите меня средь мертвых,
а ищите среди живых…

V

Две статуи – от времени седые,
а поглядел – и словно осиян:
о, Господи – какие молодые
Мария и апостол Иоанн!

Художество иное – дело вкуса,
но истинное ломится под дых:
выходит, что земного Иисуса
история – она про молодых…

Не потому ли, не увековечен
в соблазну отвечающей плоти,
всё больше молодых красивых женщин
с годами я встречаю на пути?

Разбрасываю камни и плоды я,
мне сердце распирает океан.
Но, Боже мой – какие молодые
Мария и апостол Иоанн…

VI

Эне, бене, рики, бос,
прятки-перепрятушки…
Сидит босенький Христос
на руках у матушки.

Из объятия Её -
тёплого, охранного -
видит острое копьё
да крыло архангела.

– Мама, мамочка – не лгу:
вот, что будет далее…
Потерялась на бегу
левая сандалия…

Что сулится, может быть -
бронью не оденешься.
Выходи – тебе водить.
От судьбы не денешься.

Но пока не отрешу
на дорогу лютую,
дай согрею, отдышу
ножку необутую…

VII

Ни эллина, ни иудея -
литая словесная связь…
Здоровая вроде идея,
а всё-таки не прижилась.

Немногое сонную совесть
больнее берёт за живьё,
чем эта еврейская повесть
во всех вариантах её.

Но каждый крещёный народец,
своё различая с небес,
рисует глаза Богородиц
на собственный лад и разрез.

И русский душевнее верит
и молится: "Боже, прости…"
во храме у моря Кинéрет
во имя двунадесяти.

Когда б, о несходстве радея,
мы тем исчерпались дотла…
Старинная вроде идея:
ни эллина, ни иудея -
а всё-таки не умерла.

VIII

Разум и вера в ссоре, пока века
в Мёртвое море течёт Иордан-река.
В зеленоватой мути её пучин
отсвет небесной сути неразличим.
Даже в рубахе белой и наготе:
падает луч на тело – а в темноте…

Он погодя пробьётся – неявный свет,
если в душе найдётся небесный след,
если в сердечной стыни в солёный год
не расплескаешь ты иорданских вод,
где, огибая глыбы, глотая ил,
моет нам ноги рыба Эммануил.

2012 г.

Коктейл "Пасифик"

"Welcome to the Hotel California…"

Культовая песня 1970-х гг.

I

Случай вышел вроде манника:
коль напáдала – не зря…
Тихий берег. Санта-Моника.
Середина января.
Крайний Запад. Калифорния.
Волны, солнце, неглиже…
Жаль, оделся не по форме я -
плавок нету в багаже.

Чумовое ощущение:
в январе – да в океан.
А на родине – Крещение:
люди рубят иордань,
достают грибы из погреба,
ставят хлебное вино…
По канону ли, апокрифу -
то Всевышнему одно,
лишь бы в новом поколении
не дожились до чумы…
И темнеют в отдалении
голливудские холмы.

II

У далёкого меридиана,
у черты примирения дат
странно на берегу океана
знать, что родина – там, где закат.

В озаренье, не менее странном,
уловить, как малóе дитя:
солнце падает за океаном,
неизменно за ним восходя.

И додумать легко и внезапно,
умеряя щенячий восторг:
если долго стремиться на запад -
непременно придёшь на восток.

И, душою живой не отчаясь,
догадаться в темнеющий час:
этот шарик, исправно вращаясь,
сам собою не вывезет нас.

III

Губами веду по краю
береговому -
как будто перебираю
дорогу к дому.
Сначала – прохлада бриза
и мятный ворс
до рисовых зёрен Фриско
и Форта Росс.

Чем ближе дыханье севера,
стон металла -
острее кристаллы сахара,
тон ментола,
а где ветерок бурана
по волоскам -
на краешке океана
отвесный скол.

Хоть малый – да не щербинка,
не брод коровий.
И на языке солинка -
воды ли, крови ль?
А дальше тепло и горько:
едва разжал -
и лавою льётся в горло
глубинный жар…

Напьёшься по горловину -
какая чаша
хотя бы наполовину
могла быть наша!
И почта в ответ на фотки
тотчас:
– Дон-дин!
Во Владивостоке сопки
один в один…

2013 г.

"То сажей мазнём, то мелом…"

Александру Кердану

То сажей мазнём, то мелом,
то на слово, то – на вкус…
Меж Чёрным лежит и Белым
давно корневая Русь.

Но, чуя иные краски,
расправились корни и -
метнулись аж до Аляски
и до Калифорнии.

Да снег оказался хрустким,
да краешек окаян.
А то бы назвали Русским
не море, а окиян.

И не заживает рана…
Да не засыхает плод:
никто теперь океана
нерусским не назовёт.

Игра в города

I

Попробуй из Питера вытянуть нервы Невы -
и город, заложенный ниже воды и травы,
объявится перед глазами не каменной глыбой,
а брошенной на берегу кистепёрою рыбой.

Ещё шевелятся проспектов его плавники,
похожие на разведённые пальцы руки,
но, словно слюдой заменили оконные стёкла,
навеки его чешуя островная поблёкла,