Расторгуев Андрей Петрович - Русские истории стр 5.

"Неразличима глубина…"

…Среди русских воспетых полей

И чухонских болот,

пустырей обречённого града…

Екатерина Полянская

Неразличима глубина
в Екатерининском канале.
Вода высокая темна -
как целина, что распахали.
Не подымая головы,
в перевороченные степи
глядят эпические львы,
зубами стиснувшие цепи.
Не чая кучерской вожжи,
на межсезонной пересменке
экскурсионные баржи
уткнулись в каменные стенки…

Все прихотливые винты
креплёной мужиками суши -
неистребимые черты
глухой болотистой Кривуши.
И у Казанского моста
приходит на душу в итоге:
какие русские места
поднялись из чухонской топи…

Баллада о Псковском расчёте

I

Осиновый лемех податлив огню.
Но ежели храмы дотла, на корню
палят, что ни год, супостаты -
крыть золотом дороговато.

Так, руки свои возложив на мечи,
решили расчётливые псковичи:
негоже казною хвалиться,
когда недалече граница.

Кровавое время, понятный расчёт -
которое ныне столетье течёт,
а всё для иного тевтона
заманчиво русское лоно.

Доныне рубежный конец небогат,
доныне растит и хоронит солдат.
С чего бы над стенами Крома
огонь золотого шелома?

Того и гляди повторится:
"Корчма на литовской границе…"

II

Где светлые токи валдайских равнин
остзейское поят приморье,
былицу мне сказывал Слава Козмин -
хранитель из Пушкиногорья.

…Едва от земли оторвался Ан-2,
влекомый натугой мотора,
зажглась под крылом золотая глава
Троицкого собора.

Парили лоскутья весенней земли -
пригорки, поля и остожья,
и долго она полыхала вдали,
как вечная искорка Божья.

И только истаяла искра – гляди:
опять огоньки золотые
рассыпала в ясной дали впереди
глава Новгородской Софии…

III

Сегодня опять, что ни город – то храм.
Наверное, стало легко летунам:
не веришь иному прибору -
лети от собора к собору.

От самой границы до самой Москвы.
Но всё-таки те псковичи каковы:
казну зажимали в подвале,
а сами, надеждой – летали!

Иначе прервался бы чёткий пунктир,
где каждая маковка – ориентир
и переплетение нитей
сословий, судеб и событий…

А купол над Троицей – после войны,
что стоила неимоверной цены,
а ныне всё реже и глуше
окрепшие трогает души…

А золото класть или лемех -
и нынче зависит от денег.

На Соловенских ключах

Без героя война – не война.
И война без предателя – редкость.
Но ливонцу во все времена
не сдавалась Изборская крепость.
Поржавели былые мечи,
потускнели у тканей оттенки…
Вот они – от Изборска ключи:
вытекают из каменной стенки.

Все двенадцать – на собственный звон,
и незнаемо, что это значит:
по числу ли словенских племён,
по апостолам или иначе.
Память тысячелетнего льда
источила скалу ручейками
или просто живая вода
перепущена известняками…

Будь четырежды царь или зять
прокурорский – не видано толку:
человеку не дать и не взять -
лишь налить под завязку бутылку,
пересоленный рот освежить,
остудить распалённое тело…
А какое из тел не хотело
поздорову и дольше пожить?

Эта плотная сила права,
наделив неизбывною жаждой.
Все желанья земные молва
закрепила почти что за каждой
из двенадцати струй, но беда -
безымянны целебные жилы:
где которая льётся вода,
не поведают и старожилы.

Если к этой молве да всерьёз,
даже самою малою плошкой,
то вовеки не выреветь слёз,
из потока испитых оплошкой.
Но вполне в человеческой власти
не предать обещаний своих,
вновь одною судьбой на двоих
наполняя обыденный пластик.

Илья Муромец

В Киево-Печерской лавре сохраняются мощи Ильи Муромца, былины о котором ещё в XX веке сказывали на северной Печоре

По крылатому полёту видно сокола,
видно зиму по осенним овощам…
Илья Муромец был росту невысокого,
хоть и ладно сложен, судя по мощам.

Знать, не все ещё рассыпались алатыри
в окияне на Буяне острову.
Знать, не все былые русские богáтыри
полегли на Калке в чёрную траву.

Прямохожего пути или окольного
нет давно ему в мирскую суету,
хоть мешается ко звону колокольному
звон трамваев на Патоновом мосту.

И, хоть церковью причислен к небожителям
за воительный общеполезный труд,
подивясь, идут паломники к целителям
и, давясь, у их гробов поклоны бьют.

Я и сам за три-четыре милых имени
ставлю свечи по церквам Пантелеимону,
но в пещерах поклонился, как отцу,
Илье Муромцу да Нестору писцу…

Для больного целость родины – не главное,
небылица – связь народов и родов.
Дай нам Бог здоровья, люди православные!
Будь здорова, матерь русских городов!

И тебе, Печора, доброго здоровьица!
Разреши, спокойной силы отопью -
пусть во мне и на Руси не переводятся,
как вода твоя, былины про Илью.

Возвращение из ГДР

Мы грустно расставались у вокзальчика,
хоть больше занимала не она
Германией увлёкшегося мальчика,
а крепкая Берлинская стена.

Под вечер разговаривали в номере
про то да сё: дороги, города…
Она сказала: бабушка в Ганновере,
да вряд ли повидаемся когда…

И поезд шёл по направленью к Азии,
и, радуясь берёзкам из окна,
я сокрушался: что за безобразие,
когда страна стеной разделена…

И продавцы неимоверной утвари
по станциям не шастали спроста.
И погранцы на мимолётном хуторе
ещё не проверяли паспорта.

Выгозеро

Выгозеро – одно из крупнейших карельских озёр, ставшее частью Беломоро-Балтийского канала

Над водою который незнаемо год
острова, точно мамонты, движутся вброд.

И прохладная в тысячи пальцев рука
им покатые треплет и моет бока.

А покровы упругого свежего мха -
словно ложе невесты, что ждёт жениха…

Но цепляются за ноги, как мертвяки,
оголённые той же рукой топляки.

А уйдёт из бетонного ложа река -
обнажится забытая кем-то кирка…

То простое железо – не эхо времён.
Безъязыкая вечность не помнит имён.

Разве что упадёт в шлюзовую купель
с недалёкого Белого моря капель…

Баллада о минеральной воде

Спасая утопающих, император простудился и скончался от обострения хронической болезни…

Из легенд о Петре I

Не с утра нанесли верховые ветра -
видел сам в ипостаси телесной:
есть на Севере церковь Святого Петра
у податливой топи Железной,
где зимою студёною ей вопреки,
как прихватит болото морозом,
для завода копали руду мужики
и к печам отвозили обозом,
где из ныне живущих и не центровой
повестит проездному народу,
как разбитый хворобою мастеровой
обнаружил целебную воду.

Той далёкой порою любой минерал
новонайденный шёл на примету.
Но царю объявил о воде генерал -
генералу и слава за это:
коль окажешься прост -
не подымешься в рост,
будь гвардеец лихой или медник…

А потом приезжал от двора Блюментрост -
без единой минуты лейб-медик.
По-немецки – не веря чужим словесам
об испытанных свойствах полезных,
осадил, перемерил, попробовал сам
и проверил на людях болезных.
И в дотошном смотру по людскому нутру,
как дошёл по цепочке до точки,
порешил, что годится водица Петру
полоскать повреждённые почки.
Стало быть, императору с этой поры
нет нужды кочевать по Европе…
И вовсю застучали тогда топоры
у Железной податливой топи.

– В душу, гриву или хвост
хоть официально я…
Ах, треклятый Блюментрост,
воды марциальныя!
Что за пагубная дичь
в теле государевом?
Можно мясо или дичь
жаревом и варевом,
прочего со слов нельзя
кислых щей учёного -
печёного, копчёного,
перчёного, мочёного,
морёного, медвежьего,
солёного и свежего -
не режь его, не ешь его…
Бог ведает, чего ещё -
ни ягоды, ни овоща,
ни редьки, ни груздя…

Разобраться, наверно, теперь не судьба
в запылённых веками покровах,
кто курортную жизнь проклинал про себя
из былых царедворцев петровых,
но зашедший с дороги в церковную сень
в разговоре легко согласится:
у резных ангелочков не то, что мигрень -
откровенно опухшие лица.
Тот захожий и сам нахлебался воды
минеральной по самые уши,
но порой во спасение плоти труды
сберегают и тёплые души.
Если тело твоё отнесли на погост,
чем явиться частице нетленной?..

А из нынешних глядя времён, Блюментрост
был, наверное, лекарь отменный -
не его неуменье виной и ценой,
что болячка царя загубила
и вода из болота волне ледяной,
хоть железная, да уступила.
Объявился бы снова у здешних лесин,
подышал кислородом ещё бы,
и, глядишь, заповедный его Монплезир
уцелел и в карельских чащобах.
За столетия то не единый должок
мы начтём за балтийской волною…

Всё летит на иконе трёхцветный флажок
у Святого Петра за спиною.