Гардемарины вошли в небольшую комнату, на скорую руку оборудованную под кабинет. Пылал камин. Какой-то человек в сером маскарадном костюме вышел из угла, внимательно посмотрел на юношей и сразу вышел.
В кресле подремывал, откинув голову, пожилой человек в лиловой мантии, маска в виде огромного красного клюва была задрана на лоб, что придавало ему зловещий вид.
Человек в сером - Яковлев - запалил в прихожей свечу, поставил ее на стол и увидел сидящего на лавке Лядащева.
- Это вы хорошо придумали… свеча, - сказал он.
- Ты обожди здесь, - бросил Яковлев.
- А мне некуда торопиться, - отозвался Лядвщев. - Теперь Лестоку конец. Государыня ему сроду не простит…
- Чего? - Яковлев глянул на него с удивлением.
- Его люди подрались с самим Разумовским и пропороли ему плечо. Из-под носа графа Шувалова похитили фрейлину. А датский посол мечется вдоль пруда в поисках любимого сына… - спокойно пояснил Лядащев.
- Ловок ты, братец! - восхитился Яковлев.
- Угу… ловок, - только тут стало видно, как смертельно Лядащев устал…
Кабинет Бестужева. Гардемарины по-прежнему стояли вытянувшись. Бестужев приоткрыл глаза, не меняя позы, внимательно осмотрел Сашу, Никиту и Алешу, потом выпрямился в кресле.
- Бумаги…
Алеша вытащил что-то, засунув руку за рубашку, Никита вынул письма из рукава, Саша снял документ с ноги, засучив штанину. Потом все трое подошли к столу и сложили бумаги стопочкой.
Бестужев опять откинулся в кресле.
- Читали?
- Никак нет, - искренне воскликнул Саша.
- Ух ты, какой молодец! Врет и не краснеет. Люблю таких. Чего хочешь за это? - Бестужев кивнул на письма.
- За это, - Саша сделал ударение на последнем слове, - ничего… но мечтаю о лейб-гвардии.
Бестужеву понравился его ответ.
- Охота мундиром покрасоваться? Ты большего стоишь, - он перевел глаза на Алешу:
- А ты о чем мечтаешь?
Алеша не уловил иронии, прозвучавшей в вопросе вице-канцлера.
- О море, - воскликнул он искренне. - Капитаном мечтаю пойти в дальние страны.
Бестужев уловил интонацию предельной искренности, задержал на Алеше грустный взгляд, потом обратился к Никите.
- Ну а ты чего хочешь?
Тот молчал.
- Ничего не хочешь? Экий ты гордый! Прямо княжеский сын!
- Вы правы, ваше сиятельство. Мой отец, князь Оленев, посол в Париже. Он даст мне образование, и я послужу России.
Бестужев с серьезным видом кивнул головой, согласившись со словами Никиты.
- Ладно, все в свой черед, - он поднял руку, и друзья поняли, что аудиенция окончена.
- Ваше сиятельство, позвольте… - Саша шагнул вперед. - Прошу милости для Анастасии Ягужинской. Это она передала нам бумаги.
- Вон что? - и бросил равнодушно. - Ягужинской ничего не угрожает.
Гардемарины были уже в дверях, когда Бестужев окликнул их.
- Стойте! А ты знаешь, где сейчас Анастасия Ягужинская?
- В Париже… - Саша чуть помедлил. - С господином де Брильи.
- Ладно, идите… - и про себя пробормотал, - все дороги ведут в Париж…
Когда Яковлев вошел в кабинет, Бестужев просматривал бумаги, принесенные гардемаринами.
Яковлев застыл подле стола. Бестужев поднял голову.
- Я одного не понимаю, ваше сиятельство, - сказал Яковлев. - Почему Лесток так стремился забрать эти бумаги у де Брильи? Ведь все они вместе с Шетарди в одной упряжке.
- Да, игра у них общая, но в чем-то у каждого своя. Шетарди надо выслужиться перед французским двором и вернуть себе место посла. Лестоку надо быть первым при Елизавете, а для этого - скинуть меня. Слушай и запоминай, чтобы я дважды не повторял тебе урок политической мудрости… - Бестужев встал и заходил по кабинету, - Лесток помог государыне занять трон, но нет ничего более зыбкого, непрочного, чем монаршая благодарность. Кто он такой? - Бестужев говорил почти вдохновенно. - Неутомимый интриган, острого, но недалекого ума человек, иностранец, посредственный лекарь. Что ему делать дальше? Клистиры ставить? Сейчас он несколько укрепил небя Лопухинским делом, но государыня в глубине души не очень верит в серьезность этого заговора. Казнь - она больше для острастки, чтоб другим было неповадно. Лесток вкусил власти и не хочет с ней расставаться. Он видит себя французским Бироном при русском дворе, но я ему не позволю. И он это знает. Он служит прежде всего себе, я же служу России, а потом себе. Нам с ним не ужиться.
- А эти бумаги? - Яковлев кивнул на стол. - В огонь?
- Ни в коем случае. В тайник.
- Стоит ли рисковать? - поморщился секретарь.
- Я хочу, чтобы меня судили не современники, а потомки, - почти торжественно произнес Бестужев. - Пусть знают мои черные и белые дела и вынесут нелицеприятный приговор, - странная гордость осветила его грубое лицо.
- Я все понимаю, - поспешно сказал Яковлев, но обыденность его интонации показала полное непонимание высоких задач вице-канцлера, - но… еще не придумали такого тайника, откуда нельзя снова выкрасть эти письма. Игра ведь еще не кончена.
Бестужев задумчиво посмотрел на Яковлева.
- Ты прав, игра еще не окончена. Поэтому нет тайника более надежного, чем…
- Чем?.. - не выдержал Яковлев.
- Пусть они хранятся в Париже у кардинала Флери. Яковлев оторопел.
- Простите, ваше сиятельство, - выдохнул он, - но я вас не понимаю.
- Что же здесь непонятного? Тот враг безопасен, который уверен, что держит тебя в руках.
- Мы пошлем Шетарди подложные бумаги! - наконец, осенило Яковлева.
- Но одну настоящую! - Бестужев вытащил из вороха бумаг расписку, испещренную цифрами. - Она придаст солидности всем остальным.
- Но ведь Шетарди не дурак, он сразу заподозрит обман.
- Надо, чтобы этого не случилось, - вице-канцлер подумал мгновенье. - Гардемарины хотят послужить России? Так пусть они начинают свою службу. Зови Лядащева!..
Ночь. Особняк княгини Черкасской.
Гаврила сидел в комнате, отведенной ему хозяевами, и напряженно смотрел на дверь. Где-то в глубине дома забили часы. Гаврила открыл дверь и нос к носу столкнулся с дежурившим подле его комнаты гайдуком.
- Куда, Гаврила Петрович? - почтительно спросил он.
- В парк, за дурманом.
- И я с вами, - с готовностью отозвался гайдук.
- Дурман надо собирать в полнолуние и непременно в одиночестве, а то лекарство силы иметь не будет.
Гайдук согласно кивнул головой.
- Вот и пошли. Я буду в одиночестве, и вы… рядом будете в одиночестве, - сказал он серьезно.
- Хабэас тиби! - прикрикнул на него Гаврила, - Что значит - стой здесь и чтоб тихо! - И он стремительно бросился к лестнице.
Как только Гаврила выбежал в парк, окно на вторам этаже распахнулось, и истошный женский гллос завопил:
- Лекаря!
Гаврила увеличил скорость, обогнул фонтан с мраморной нимфой, лилейной ручкой указывающей ему правильное направление. В доме уже хлопали двери, метался в окнах свет. Потом кто-то зажег фонарь, и толпа с гвалтом ринулась в парк ловить беглеца.
Гаврила мчался к решетке у Фонтанной речки, где в условленное время его ждали друзья.
Когда до решетки осталось метров десять, не больше, и уже были видны взволнованные лица Никиты, Алеши и Саши, Гаврила схватился за сердце и рухнул на землю.
- Все… не могу бежать… - прохрипел он без сил.
- Гаврила, что с тобой? - Никита стремительно перемахнул через решетку и бросился к камердинеру.
Тот негромко стонал. Почти волоком Никита подтащил Гаврилу к решетке и попытался оторвать от земли обмякшее тело, но мелькавший между деревьями свет фонаря и орущая дворня совершенно парализовали силы великого парфюмера.
- Все… конец… - причитал он. - Барин… уходите… Прощайте, Никита Григорьевич…
- Тогда вплавь! - Никита решительно столкнул Гаврилу в воду.
- Я плавать не умею, - успел крикнуть Гаврила и покорно пошел ко дну, но рука Никиты ухватила его за воротник камзола, подняла над водой облепленную тиной голову. Несколько сильных гребков, и Никита, волоча безжизненнее тело, вылез на сушу по другую сторону решетки. За спиной их бесновалась дворня княгини Черкасской. Друзья подхватили тело алхимика и бегом бросились к стоящей на верхней дороге карете. Карета сразу тронулась.
Гаврила снял со лба водоросли и зяблым голосом сказал:
- Вина бы, господа…
- Держи… - Алеша вложил в его руку бутылку токайского.
Гаврила сделал большой глоток.
- Такого помощника в науке, как Алешенька, мне никогда на найти, - сказал он грустно.
Никита рассмеялся.
- Я выучусь, Гаврила. Не робей! Мы едем в Париж!
- В Париж? Прямо сейчас? - засуетился Гаврила. - Куда ж я в мокром-то? И компоненты надо уложить. У них там, в Париже, поди, ни пустырей, ни болот…
- Не волнуйся. Успеешь обсохнуть, - успокоил его Никита.
- Кха… О Париж! О Сорбонна! - Гаврила приосанился и неожиданно тонким, скрипучим фальцетом запел: - "Гаудэамус, игитур, ювенэс дум сумус…"
- Гаврила, ты пьян. Ради всего святого, не надо латыни!
- Пусть поет, - улыбнулся Саша. - На этот раз латынь к месту. Будем веселиться, пока мы молоды! Вперед, гардемарины!..
Мчится карета по прямому, как мачта, тракту. Шумят желтеющие березы, солнце сияет… Задержка у шлагбаума - проверка документов. Чужие мундиры, чужая речь…
И опять несется карета. Стучат подковы по каменной мостовой. Мелькают чистые домики под красной черепицей…