- Я, Макарий-иконописец.
Не сразу откликнулся строгий голос. Однако, помедлив, приказал:
- Впусти.
Заскрипела калитка. Ступили все трое через порог. Келарь - второй человек в монастыре после настоятеля - поднял фонарь, осветил их лица.
- Давненько не виделись, Макарий.
- Посвети-ка на себя, - сурово не то попросил, не то приказал дед Макарий. - Не узнаю.
- Бога ты забыл, Макарий, где тебе помнить божьих людей. - По сытому лицу келаря скользнула усмешка.
- Стало быть, ты, Савва, ноне келарь?
- Стало быть, так.
Почуял Ива: должно, не больно дружны были дед Макарий и нынешний келарь.
- Брат Серафим, - вырос рядом человек в чёрной одежде, проводи старца Макария с мальчишкой и странником. Передай, я велел накормить. Да открой пустую келью.
- Нет, - Ива не узнал голоса деда Макария, - сперва в церковь…
Брат Серафим поглядел на келаря, тот кивнул головой и медленно и степенно пошёл прочь.
В темноте горой возвышалась к небу церковь. Да решётчатыми окошками - свет. В дверь вошли - у Ивы глаза разбежались. Впереди иконы до самого верху. И кругом иконы. Перед ними горят разноцветные огоньки.
А главное, и стены, и столбы-колонны, и потолок - всё расписано яркими красками. Строго глядят бородатые люди. Стоят суровые воины.
Ива и прежде бывал в церквах, однако в деревянных, маленьких, с закопчёнными потолками и стенами.
Деда Макария за рукав потянул:
- Гляди, деда, красота какая!
Поднял голову, а у деда Макария по морщинистым щекам, растрёпанной бороде - слёзы.
- Ты что, деда?!
- Не вижу. Всё в тумане…
Вспомнил Ива разговор перед монастырской калиткой:
- Неужто это ты?
Опёрся дед Макарий, по привычке, на Ивино плечо, дрожит рука мелкой дрожью. Словно промёрз дед в зимнюю стужу и, войдя в избу, никак не может согреться.
- Я, Ива…
- Как же с глазами-то своими?
- Тут и попортил. Должно, краски были небезвредные. Своды расписываешь - в глаза нет-нет и брызнет с кистей… - Вытер дед Макарий ладонью лицо. Пошли. Всё одно не вижу. А ты наглядишься.
Свернул дед Макарий по выходе из церкви направо. Монах, брат Серафим, что шёл рядом:
- Налево надобно.
- Так ведь направо трапезная.
- Там старая была. Давно выстроили новую.
- Не худо живёте.
- С божьей помощью, - смиренно ответил монах.
- Поди, и сами не плошаете.
Смолчал монах.
В трапезной, где вкушали еду и питие монахи, было сейчас всего три человека. Облокотись о стол, проворно работал ложкой попутчик деда Макария и Ивы. Ему прислуживал монах с заплывшими от жира, поросячьими глазками. Да поодаль стоял келарь Савва.
Дед Макарий с Ивой переступили порог - оборвался разговор.
Все трое уставились на вошедших.
- С чем пожаловал в монастырь, раб божий Макарий? - спросил келарь.
- Жить осталось недолго. Хочу последний раз поглядеть на свою работу.
- Другого дела в монастыре нет?
Впились дедовы пальцы в плечо Иве.
- Донесли?
- Свет не без добрых людей…
- Он, что ли, добрый? - мотнул дед бородой в сторону недавнего своего попутчика, которого в полутьме трапезной видеть не видел, а слышал.
- Что ты? - притворно удивился племяш Василия Гольцева. - Я тебя впервой на дороге встретил.
- Старика - в угловую башню! - приказал келарь жирному монаху. - И чтобы ни одна живая душа о нём не знала. Так и брату, что в воротах стоял, передай.
- Не тронь! - с угрозой сказал Ива и, сжав кулаки, стал между дедом и монахом.
- Ой, испугал! - затрясся монах от хохота.
- Не торопись, Ива, - сказал дед Макарий, - всему свой час.
Увёл деда монах.
Келарь к себе Иву пальцем поманил и спросил спокойно, вроде дружелюбно даже:
- К кому старик Макарий шёл в монастырь?
- Не знаю, - ответил Ива. Однако не вытерпел и добавил: - А кабы и знал, всё одно не сказал.
- Пусть будет по-твоему. - Тонкие губы келаря тронула усмешка.
Вернулся жирный монах. Келарь ему:
- Мальчонку в сторожевую башню, вниз…
Ухмыльнулся жирный монах:
- Понятно. - Иве кулаком по шее. - Шевелись!
- Не торопись, брат Амвросий, - остановил келарь. - Верно сказал старик: всему свой час…
Глава 8. Пленник
Проскрипел ржавым железным нутром замок. Стихли шаги за дверью.
Ива потёр шею. Не утерпел-таки жирный Амвросий. Дал на прощание крепкую затрещину.
Темно. Сыро. Пахнет плесенью.
Выставил Ива вперёд руки, пошёл, осторожно ступая. Ровно слепой. Про деда Макария подумал: худо плохо видеть-то.
Упёрся руками в скользкую стенку. Обошёл свою темницу. Невелика. Шагов по семь каждая стенка. Пусто. В одном углу - солома. Посерёдке вроде палки набросаны. Ощупал - не понял, что бы то могло быть.
Лёг на прелую солому. Под голову положил кулак.
Полезли в голову невесёлые мысли. Вот тебе и оружие… Едва с дедом Макарием переступили монастырские ворота - и прямёхонько в подземелье. Вспомнил дорожного попутчика. Ух, злыдень! Выйти только из башни, уж тогда бы Ива с ним посчитался. Только как выйти? Крепки каменные стены, дверь окована железом. Разве что келарь с Амвросием сами выпустят. А выпустят ли? Вдруг оставят тут на веки вечные, до самой смерти, что тогда?
Подать бы весточку неведомому иконописцу Игнатию, про которого сказывал дед Макарии. Может, чем и помог бы. Так где он, этот Игнатий, и как известить его о беде?
Решил Ива: утро вечера мудренее. Надо спать. Повернулся на другой бок, закрыл глаза. И стал тут подкрадываться к Иве страх. Уснуть хочет Ива, а не может.
Сел на солому. К стенке прижался. На потолок поглядел, а там вверху, в кромешной темноте, мерцают звёзды. Догадался: окошко. Повеселел даже.
Только быстро кончилось веселье. Заглянула в окошко луна - осмотрел Ива ещё раз свою темницу и обмер.
Посередине - человеческий скелет. Череп смотрит на Иву пустыми глазами.
- А-а-а! - закричал Ива, кинулся к двери, забарабанил в неё руками и ногами.
Глухо загудела обитая железом дверь.
- Откройте! - бился в отчаянном страхе Ива. - Откройте!
Только кто его голос услышит из башенного подземелья?
Однако произошло чудо.
Скрипнул железом замок, дверь пропела свою визгливую песню, вошли двое с фонарём. Узнал Ива Амвросия и келаря Савву. Кинулся келарю в ноги:
- Боязно тут! Выпусти!
- Встань, - опять же незлобиво велел келарь. - Вот так. И выпустить тебя не мудрено. Только должен сказать, к кому шёл Макарий.
Разом посветлела голова у Ивы.
Вон оно что! Не случайно, значит, посадили его в каменный мешок. Хотят выведать тайну деда Макария.
Покосился Ива на скелет. Вытер ладонью слёзы. Носом шмыгнул.
- Знать ничего не знаю.
И опять, глянув прямо в келаревы глаза, твёрдо выговорил:
- А кабы и знал - не сказал!
Амвросий потянулся было к Ивиным вихрам, келарь остановил:
- Экий ты нетерпеливый, брат Амвросий. Погоди, придёт и твой черёд. А ты подумай, - сказал Иве. И многозначительно голову к скелету повернул. - Как надумаешь, брату Амвросию скажешь.
Ушли келарь с Амвросием. Опять тихо стало. И темно. Ива добрался ощупью до соломы. Лёг, поёжился. Белели в лунном свете череп и кости. Впотьмах он эти кости щупал руками. Принял за непонятные палки.
Вспомнил слова деда Макария, которые тот повторял не раз: "Мёртвого не бойся, ничего не сделает. А иного живого и вправду надо беречься".
И пропал страх. Ну, может, не совсем, а только не терял Ива голову, не бился, не кричал.
Закрыл глаза, стал думать: как-то там дед Макарий? Поди, тоже не сладко. Открыл глаза - сквозь окошко виднеется голубое дневное небо.
Дверь заскрипела, оттого и проснулся. Ввалился Амвросий. Узкие щёлки глаз в Иву впились:
- Как спалось?
- Хорошо, - слукавил Ива.
- Вот и ладно, - проворчал Амвросий. - Я тебе принёс поесть. Пользуйся от щедрот монастырской братии.
Сунул Иве корзинку под нос и ушёл.
Ива заглянул в корзинку: там рыба, хлеб. Небогато, а всё еда.
Солона рыба, суха. А Ива радуется: хоть не морят голодом. Всё съел. Косточки обсосал, крошки хлеба в рот кинул.
Захотелось пить.
Огляделся - нет воды.
В дверь кулаками постучал - никто не отозвался.
Снаружи солнце стало припекать. Душно сделалось. И одна теперь у Ивы в голове мысль: пить, пить…
Несколько раз принимался колотить в дверь, кричал - никакого проку.
К вечеру обессилел. Лежит на каменном полу, словно рыба, выброшенная на берег. Ловит ртом горячий воздух.
Смеркаться стало. Послышались шаги. Открылась дверь. Вошёл Амвросий.
Небось соскучился.
Опять протянул корзинку. Заглянул Ива - там солёная рыба и хлеб.
- Пить дай!
- Эва, - всплеснул руками Амвросий, - память стала, что решето. Про воду-то забыл вовсе. - Пообещал: - Завтра непременно принесу.
- Не могу я до завтра, - сказал жалобно Ива. - Терпеть мочи нет.
Помолчал Амвросий. Узкие глаза ещё больше сощурил, будто ножом полоснул Иву.
- Упрям больно. Он, - кивнул на скелет, - тоже упрямым был. Да, вишь, не на пользу пошло упрямство.
- Так ты воду нарочно не принёс?!
Не ответил на вопрос Амвросий. Сказал жёстко:
- На него погляди да о себе подумай.