Юноша коротко усмехнулся. "Передай Констанце, что я получил ее письмо, и желаю ей всяческого счастья. Хотя, конечно, она поступила недостойно, разорвав нашу помолвку, - прочитал Питер и сочно сказал: "Да какая помолвка, ей тринадцать лет было! Ох, Стивен, Стивен! - он покачал головой и продолжил: "Груз я сдал в твоей конторе в порту, и уезжаю в Портсмут - первым помощником капитана на линейный корабль "Престон". Завещание мое лежит у тебя, никаких изменений туда вносить не надо. Пожелай мне удачи, твой Стивен".
Джон тяжело вздохнул: "Кровь Ворона, что тут еще говорить…"
- У меня тоже, - заметил Питер, - кровь Ворона, однако же, я не бросаю дело, и не отправляюсь воевать с колонистами, будь они неладны". Он спрятал письмо: "Ладно, пора домой, хотя погоди, - юноша прищурился, - бежит кто-то.
- Хорошо, что я остался, - подумал Джон. Он спокойно велел тяжело дышащему Джованни: "Пусть Иосиф и Эстер собирают все, что нужно, а мы пойдем к Констанце. Ты только не волнуйся".
- Не буду, - юноша прикусил губу. Посмотрев им вслед, он постучал в дверь дома Кардозо.
Джон налил себе кофе. За окном была непроницаемая, ночная тьма. Он повертел в руках чашку. Повернувшись к Питеру, Джон увидел, как тот запечатал очередное письмо, бросив его поверх остальных. Юноша, подняв голову, указал рукой на стопку конвертов: "Кейп, Бомбей, Кантон - пусть готовятся к моему приезду. Я ведь надолго, года на два. Кстати, у нас в этом году рекордный экспорт в Кантон - тысяча тюков опиума".
Джон присел на край стола и тихонько свистнул: "Весь Китай потребляет две тысячи тюков в год, я помню, ты мне говорил. Будешь увеличивать оборот?"
- Разумеется, опиум - это золотое дно, - Питер захлопнул крышку чернильницы и зорко взглянул на Джона: "Кейп должен быть нашим, Ост-Индская компания и так тратит слишком много денег на стоянках там. Голландцы дерут втридорога за пресную воду и припасы".
- Дай с одними колониями разобраться, - ответил мужчина и прислушался: "О, кажется, это Джованни".
Юноша зашел в гостиную и привалился к косяку двери, тряхнув темными кудрями. "Все хорошо, - наконец, сказал он, - Иосиф говорит, еще не скоро. Велели, чтобы я поспал, но я не могу, не могу, - он обернулся к лестнице.
- Ты сядь, - ласково велел Джон. "Или лучше иди в кабинет. Там же, наверняка, у вас работа какая-нибудь лежит. Проект воздушного шара, например. А я тебе вина налью, - он открыл бутылку и передал Джованни бокал.
Тот, пробормотав: "Спасибо", - вышел. Джон посмотрел ему вслед, и увидел, как юноша устало садится на ступеньки лестницы.
- А я ведь на год его старше был, - подумал мужчина. "Господи, да простишь ли ты меня когда-нибудь?"
Он дернул углом рта и подошел к большому, в мелких переплетах рам окну. Луна, на мгновение, вышла из облаков. Темная вода Принсенграхта заблестела, заиграла бледным, серебристым сиянием.
В огромном, уходящем ввысь, каменном зале гудело пламя камина. Джон обернулся и встал - хирург подошел к его креслу, держа на весу забрызганные кровью руки.
- С первым ребенком все хорошо, - устало сказал мужчина. "Вы видели. Девочка, крепкая и здоровая. А вот второй, - он пожал плечами, - ее светлость почти без сознания, схваток нет. Еще и ребенок лежит неправильно. Надо что-то делать, иначе мать умрет, она и так едва дышит.
- А что…, - Джон откашлялся, - что можно сделать?
- Операцию, - спокойно сказал хирург и поднял ладонь. "Вы не волнуйтесь, ее полвека, как успешно проводят. Мы дадим ее светлости опиума, и все будет хорошо".
- А если не делать? - Джон потер руками лицо. "Операцию? Если просто подождать?"
- Подождать чего? - резко спросил врач. "Пока у ребенка остановится сердце, и мы его будем вытаскивать по кускам? Или пока ваша жена не умрет? Решайте уже, наконец".
- Ей двадцать лет, - отчего-то подумал Джон. "Господи, за что, за что?"
- Хорошо, - он выплеснул остатки вина в камин, и пламя зашипело. "Оперируйте".
- Элизабет еще успела посмотреть на детей, - он прижался лбом к холодному стеклу. "Даже к груди их приложила. Джозефина и Джон. А потом началась горячка, и все…, - он сжал зубы. "Через два дня ее не стало. Так в сознание и не пришла. Только все время держала меня за ладонь, не отпускала".
Он почувствовал руку Питера на своем плече. Не оборачиваясь, герцог сказал: "Ничего. Спасибо тебе, я сейчас".
- Джованни! - дверь спальни открылась, и они услышали радостный голос Эстер. "Быстро сюда, а то все пропустишь!".
- Ну, - перекрестился Питер, - сейчас и узнаем, кто это. Они постояли, молча, и Питер вспомнил: "Если мальчик, они хотели Майклом назвать, в честь нашего отца, а если девочка - то Софи, как мать Джованни звали". Он положил руку на свой крохотный, золотой, с бриллиантами крестик: "Надо будет маленькому отдать. Я неизвестно, когда женюсь, а это все-таки будет мой племянник. Или племянница".
- Смотри, - сказал Джон, подняв голову вверх. "Иосиф спускается".
- Девочка, - улыбнулся врач, остановившись на пороге. "Красавица - глаз не отвести. Завтра посмотрите. С Констанцей все в порядке, она большая молодец. Идите-ка вы спать, - он зевнул. Питер ласково ответил: "Я тебе сейчас кофе сварю, тут же есть ваш кофейник и чашки, в сундуке лежат. А потом пойдем отдыхать, вон, - он взглянул на нюрнбергские часы, - уже давно за полночь".
- Ну и славно, - подумал Джон. "Джованни тут побудет немного, и отплывет в Петербург. Эйлер его ждет в феврале. Он же писал о какой-то экспедиции весной на эти их горы, Урал. Заодно узнаем, как у русских обстоит дело с рудой и заводами. А осенью Джованни вернется и заберет Констанцу с дочкой".
- Да, - сказал он вслух, - родителей мы тогда уже завтра поздравим. Часы пробили три. Джон, взглянув на канал, вдруг поежился - луна ушла. Он, подняв голову, посмотрев на тяжелые тучи, - вздохнул.
Констанца пошевелилась. Коснувшись щеки мужа, что лежал рядом, обнимая ее, она смешливо сказала: "Принеси-ка маленькую, слышишь - она проснулась".
Джованни накинул на ее плечи меховое одеяло. Посмотрев за окно - утро было серым, шел мелкий, надоедливый дождь, голые деревья на набережной канала мотались под ветром, он осторожно взял дочь из колыбели.
Девочка открыла темные, большие, отцовские глаза и покрутила небольшой, изящной головой в кружевном чепчике. Констанца устроила ее у себя в руках и, дала грудь: "Эстер говорит, что молоко через пару дней придет, но все равно - пусть сосет. Видишь, рыжая получилась, как я и думала, - девушка ласково улыбнулась.
- Кто бы сомневался, - Джованни устроился удобнее и посмотрел на девочку: "Рыжая Софи. А глаза все равно - мои, у нас у всех они темные".
- Итальянец, - протянула Констанца. "Это же твой, - она наморщила лоб, - предок, уже не помню кто, был священником и сложил с себя сан, потому что влюбился в женщину?"
- Угу, - сказал Джованни, любуясь девочкой. "А она была то ли из Японии, то ли из Китая. Но это легенда, наверное. Еще у нас какие-то родственники знатные были, тоже, скорее всего - предание. А теперь у нас есть Софи. И еще дети будут, - он лукаво посмотрел на жену.
- Будут, - зевая, согласилась, Констанца. "Давай поспим, маленькая дремлет уже, и у тебя глаза смыкаются. Только накрой нас, а то что-то зябко".
- Хорошо, - он плотнее подоткнул вокруг них меховую полость, и заснул - как только его голова коснулась подушки.
- Все равно знобит, - подумала Констанца, прижимая к себе девочку. "Надо просто отдохнуть, вот и все". Она закрыла глаза. Дочь, лежавшая у ее груди, спокойно, ровно задышала. Ребенок слушал, как бьется сердце матери - все медленнее, и медленнее. Потом рядом с ней не осталось ничего, кроме тишины. Девочка, поерзав, почувствовав холод и одиночество - громко, настойчиво заплакала.
Питер поправил траурную повязку на рукаве сюртука и, осторожно приоткрыл дверь спальни. Джованни стоял у окна, держа на руках дочь, что-то ей, говоря - тихо, ласково. Юноша посмотрел на темные волосы зятя: "Господи, как он справляется? Год они вместе прожили, всего год".
Он неслышно подошел. Встав рядом, Питер увидел золотой крестик с бриллиантами, что блестел на шее у девочки: "Священник ждет, внизу. И на корабле тоже, - Питер на мгновение прервался, и, помолчав, продолжил, - тоже все готово. Она…, уже там".
- Констанца бы поступила так же, - вдруг сказал Джованни, глядя на дождь за окном, покачивая засыпающую девочку. "Она бы настояла на вскрытии, Питер. Она ведь была ученый, это, - он тяжело вздохнул и вытер свободной рукой глаза, - важно. Спасибо, что ты пошел, я бы, - мужчина помолчал, - не смог".
- Да Иосиф тебя бы и не пустил, - подумал Питер, вспомнив холодный, выложенный плиткой зал и старческий голос: "Конечно, Иосиф, это был просто вопрос времени. Сердце бы все равно остановилось - если не при первых родах, так во время следующих. Или не выдержало бы любой нагрузки, больше обычной".
Старик поднял серые, пронзительные глаза: "Вы ее брат?"
- Да, - ответил Питер, что стоял поодаль, глядя на рыжие косы, что спускались почти до самого пола - тело, прикрытое льняной простыней, лежало на мраморном столе.
Старик щелкнул пальцами и вымыл руки в тазу: "Снимите сюртук и расстегните рубашку". Он взял поднесенную слуховую трубку, и, нагнувшись, застыл.
- У вас все в порядке, - наконец, сказал врач, и, помедлив, добавил: "Мне очень жаль. Но ваша сестра могла умереть в любое мгновение, просто поднимаясь по лестнице. К сожалению, этого, - он кивнул на тело, - мы пока лечить не умеем".
- Спасибо, - Джованни пожал ему руку и попытался улыбнуться. "Пойдем, милая, - он покачал дочь, - дядя твой здесь, сейчас и окрестим тебя, Констанца-Софи".