Оленька стояла сбоку дивана и, крутя перчатку, смотрела на отца. А он рассеянно посасывал трубку и пристально следил за быстро блекнувшей полоской неба за окном.
- Слушай, Оленька. - Кованда вынул изо рта трубку и повернулся к дочери. - Мирослав Яриш с тобой в одном классе?
Вопрос был столь неожиданный, что застигнутая врасплох Оленька вздрогнула и залилась густым румянцем. Помолчав, она робко сказала, глядя в пол:
- Ну… со мной… А что?
От Кованды не ускользнуло ее смятение. В другое время он не преминул бы воспользоваться случаем и отпустить в адрес дочки несколько добродушных шуток. Однако теперь он был слишком серьезно настроен и сделал вид, что ничего не заметил.
- Вот что, доченька. То, что я сейчас скажу тебе, нужно сохранить в полном секрете. Ты понимаешь, что это значит?
- Да, папа…
- Ну так вот… Сегодня, в час пополудни, гестапо арестовало Богуслава Яриша и Ярмилу Яришеву. Это родители твоего одноклассника Мирека. Его тоже должны были взять, но он почему-то не вернулся из гимназии домой. Скорей всего его по дороге кто-то успел предупредить. Теперь его ищут по всему городу. Гестаповцы впрягли в это всех, кто носит хоть какую-нибудь форму: железнодорожников, почтальонов, кондукторов трамваев, не говоря уж о нас… Тебе понятно, что я хочу сказать?
- Да, папа…
Девушка была бледна как смерть.
- Если его смогли только предупредить, а надежного убежища для него не сыскали, он все равно попадется, - тихо продолжал Кованда. - Деваться ему некуда. То, что его до сих пор не схватили, чистейшая случайность. Гестапо в таких делах не останавливается ни перед какими расходами. Ночью Мирека непременно поймают…
- Папа!!!
Оленька закричала так громко, что Кованда вскочил с дивана.
- Тише! Ради бога тише!
- Папочка, миленький, спаси его! Ты ведь это можешь! Я знаю, что можешь!.. - горячо зашептала Оленька и, судорожно схватив большую красноватую руку отца, прижалась к ней лицом.
Он обнял ее за плечи и усадил рядом с собой на диван.
- Успокойся ты, глупышка! Успокойся! - гудел он ей в ухо и гладил ее рассыпавшиеся из-под шапки волосы. - Разве можно так кричать о таких делах?! Ведь даже у стен есть уши!.. "Спаси"!.. Да ты понимаешь вообще, о чем просишь?
- Ты боишься, папа?!
- Тише, не серди меня! При чем это тут - боюсь я или нет. Сообрази, что говоришь. Как его спасать-то? Ведь кто его знает, где он теперь блуждает, перепуганный да голодный…
- А если бы знал, где он, спас бы? - Оленька обхватила обеими руками отца за шею и старалась заглянуть ему в глаза. - Ну скажи, папа, спас бы, а?
Кованда слегка отстранился от дочери, крепко потер подбородок и сказал неопределенно:
- Посмотрим… Посмотрим… Ступай-ка, принеси мне табаку. А то голова что-то совсем не работает…
Оленька быстро сбегала на кухню за табаком. Мать встретила и проводила ее встревоженным взглядом. Но Оленька не обратила на это внимания.
Кованда набил трубку горьким самосадом, раскурил ее, выпустил облако едкого дыма и сказал:
- Хорошо. Допустим, что я мог бы для Мирека кое-что сделать. Но где найти его?
- Я знаю, где найти! - воскликнула Оленька.
- Ты? Откуда же ты можешь знать? - Кованда притворился крайне удивленным и озадаченным.
- Об этом, папа, потом! Это сейчас неважно. Я знаю, где он находится именно сейчас, в эту минуту. Только надо спешить. Он может уйти!..
- Понятно. Мы немедленно пойдем туда вместе! - решительно сказал Кованда.
- Вместе нельзя! - всполошилась Оленька.
- Почему? Ты не веришь своему отцу, Ольга?! - В голосе Кованды послышались строгость и горечь.
- Нет, папа. Я верю тебе. Но Мирек испугается и убежит, если увидит тебя вдруг, без предупреждения. Он ведь знает, где ты служишь…
- Правильно. Ты у меня умница. Говори, где мне ждать вас.
- Под Вышеградом, у железнодорожного моста!
- Подходит. Ну, беги. А я переоденусь в штатское и сейчас же поеду к мосту. К пяти часам я буду уже на месте.
- Бегу, папа!..
И Оленька выбежала из столовой. В передней она столкнулась с матерью.
- Стой ты, сумасшедшая!
Пани Ковандова схватила дочь за руку и сунула ей кошелку.
- Держи! Здесь термос с горячим кофе и свежие оладьи с повидлом… То же мне заговорщики! Галдят на весь дом, а о том, что мальчонка не ел с самого утра, и не подумают!
- Ой, мамочка! Милая! - Оленька крепко обняла мать, но вдруг отскочила от нее и бросилась назад в столовую. Подбежав к отцу, она умоляюще заглянула ему в лицо: - Папа, только ты смотри!..
Кованда нахмурился и гневно сверкнул глазами:
- Сейчас же выбрось из головы эту грязную мысль и никогда не смей такое думать! Твой отец не был и не будет предателем! Ступай и выполняй свой долг!
Оленька поцеловала его и через минуту уже стремительно бежала по сумеречной улице с кошелкой в руке.
Похолодало. К ночи обещал быть изрядный мороз. Электрические часы на углу показывали ровно четыре…
7
На Прагу опускались синие сумерки. Город погружался в темноту.
Со стороны Вышеградского парка, раскинувшегося на крутом косогоре, открывался широкий вид на белую ленту замерзшей Влтавы, на железнодорожный мост, на Смиховский район с шеренгами темных, уже окутанных сизой дымкой пяти- шестиэтажных домов. Оттуда доносились приглушенные шумы, рокот, далекие звонки невидимых трамваев, короткие гудки автомобилей.
Здесь, на древнем Вышеграде, уже царила глубокая тишина. Седые развалины старой чешской крепости и более поздние, еще вполне сохранившиеся высокие крепостные стены с давно ненужными бойницами и амбразурами, погрузились в сон…
Мирек сидел на скамье неподвижно, в глубокой задумчивости. Берет его был натянут на уши, воротник макинтоша поднят, руки глубоко засунуты в карманы. Мороз пронизывал его насквозь, но он не замечал этого. Не хотелось ни двигаться, ни думать о спасении.
Повзрослевший за несколько часов, осунувшийся и даже похудевший, он смотрел на сумеречный город остановившимся взглядом и безучастно слушал его отдаленные, словно подземные, шумы.
Он чувствовал себя абсолютно чужим этому городу, чужим и ненужным. Он был уверен, что если он, одинокий и затравленный, замерзнет здесь до утра или будет схвачен на этой скамье гестаповцами, городу это будет в высшей степени безразлично…
Шестнадцатилетнее сердце не ведает страха смерти. Решив не сопротивляться судьбе и умереть, Мирек, однако, не вычеркивал себя окончательно из будущей жизни. Его воображению представлялось, как утром в парке обнаружат его окоченевший труп; как люди будут жалеть его, говорить: "Такой молодой и такой несчастный!"; как заплачет Оленька, узнав о его гибели. Да, она заплачет и всю жизнь будет терзаться мыслью о том, что могла еще раз увидеться с ним, могла хотя бы попрощаться с ним, но не сделала этого, не пришла на свидание. Пусть же плачет, пусть терзается!.. Он живо представил себе плачущую обманщицу, увидел ее слезы, и это послужило ему некоторым утешением в его безысходном горе.
В половине пятого, когда он совсем уже потерял надежду на встречу с подругой и весь отдался мрачным мыслям о близкой смерти, в отдаленной аллее послышались быстрые легкие шаги.
Он с трудом повернул голову и в густеющих сумерках увидел знакомый силуэт.
Оленька остановилась шагах в десяти от скамьи и, прерывисто дыша, молча смотрела на него. Горло его сжалось. Каким-то образом, по одному се виду, по кошелке в ее руке, по ее молчанию и нерешительности, он мигом понял, что она все знает.
- Здравствуй, Мирек! - тихо сказала она, немного отдышавшись. - Вот, я принесла тебе покушать. Мама посылает…
- Спасибо, - шевельнул он закоченевшими губами.
Пока он ел оладьи с повидлом и, обжигаясь, запивал их горячим кофе из термоса, она тихо, словно мышка, сидела рядом с ним и не спускала с него широко раскрытых глаз.
Горячая пища согрела его и вернула к жизни. Он почувствовал могучий прилив бодрости и уверенности в своих силах. Мрачные мысли о смерти, подавленность, обреченность и отчаяние - все это мгновенно улетучилось.
- Спасибо, Оленька! - сказал он. - Большое спасибо! И маме своей передан, что я очень благодарен ей! Теперь мне снопа хорошо, и я готов за себя постоять!
- Что ты собираешься делать, Мирек? Куда ты пойдешь? - робко спросила она.
- Еще не знаю. Но живым я им не дамся! - ответил он и, подумав немного, добавил: - В Праге мне оставаться нельзя. Буду пробираться в горы, к партизанам!
- А как ты найдешь их?
- Как все. Отец мне как-то рассказывал, что в последнее время партизанских отрядов сильно прибавилось. Они появляются в Крконошах, в Изерских горах, на Шумаве, не говоря уж о словацких Татрах, где в любом ущелье можно встретить партизана. Вот только оружие себе раздобуду и двинусь. С оружием меня скорее примут в отряд!
Он говорил уверенно, даже с некоторой небрежностью, будто приобрести оружие и отыскать партизан было для него самым обычным делом. Но Оленька не поверила этой напускной беспечности. Она грустно сказала:
- В партизаны - это хорошо, Мирек. Даже очень хорошо. Я уверена, что ты будешь драться с немцами как лев. Но ведь для этого нужно прежде всего выбраться из Праги. А как ты выберешься, если на каждом шагу тебя подстерегают ловушки? На вокзалах, на дорогах - всюду гестаповские заставы. Тебе опасно даже показываться на улицах. Тебя мигом схватит!
- Ночью как-нибудь проскользну. Ночью меня не заметят. А за Прагой, где-нибудь на маленькой станции, залезу в товарный вагон и укачу на Моравскую возвышенность, в Бескиды или в Словакию, в Татры. Там я не пропаду…