Год спустя
Глава вторая
НА ВЗЛЁТ!
- Трап поднять! Люки задраить! Весь груз принят на борт и раскреплен в трюмах; последние пассажиры поднялись на корабль. "На взлет!" - приказали из рубки, и двести человек наземной команды отдали швартовы, с шумным всплеском мы избавились от водяного балласта и начали подниматься под приветственные возгласы мужчин и женщин на взлетном поле; пассажиры махали в открытые иллюминаторы шляпами и платками, и снизу им махали в ответ, а мы набирали высоту, и поле уже осталось далеко внизу, шпили Лайонсгейт-Сити начали смещаться к северу, а мы все поднимались в рассветное небо, уверенно и спокойно, словно ангелы.
У меня как раз закончилось недельное увольнение на берег. В первые несколько дней, что я был дома, мать ужасно суетилась вокруг меня, безостановочно стряпая мои любимые блюда. Мы засиживались за разговорами допоздна, пока громко протестующих Сильвию и Изабель не отправляли в постель, потому что утром им надо было в школу. Мои маленькие сестренки подросли, с тех пор как я видел их в последний раз, вытянулись, словно тополя. Они обрушили на меня град поцелуев, когда я вручил им подарки. Я всегда привозил им подарки, когда возвращался домой, потому что частенько пропускал их дни рождения, да и Рождество иногда тоже. Изабель получила диджеридо из Австралии, потому что она девочка музыкальная и ей нравятся всякие инструменты, а о таком она даже никогда и не слышала. Сильвии, которой вот-вот должно было стукнуть двенадцать и которая воображает себя настоящей модной леди, я привез красивую черепаховую заколку для волос, присмотренную на Большом Базаре в Марракеше. А для матери, как и в прошлый раз, купил флакон иберийских духов, которые она так любит. Это были те самые духи, что мой отец всегда привозил ей. Сама она никогда не стала бы их покупать; она говорила, что это роскошь, которую мы не можем себе позволить, но отец всегда отвечал, что всякий, каким бы бедным он ни был, может позволить себе хоть какую - нибудь роскошь. От нее всегда, сколько я помню, пахло этими духами; и этот их аромат был такой же частью ее, как искусные руки швеи или большие, немного печальные глаза.
Я всегда с радостью возвращаюсь домой, но мне никогда не спалось хорошо на земле. Проходили считаные дни в маленьком помещении, и я начинал чувствовать себя как в тюрьме. Усталость и безмолвная тревога матери переполняли тесные комнаты, и я начинал бояться, что вот-вот задохнусь. И, что хуже всего, мне начинало так не хватать отца, что грудь словно сдавливал огромный кулак.
Он никогда не снился мне на земле - всегда только на борту "Авроры".
Только в воздухе я мог чувствовать его рядом, только там у меня не было ощущения, что все кончено. Но я не мог признаться в этом матери.
Сейчас, вновь оторвавшись от земли, я глубоко вздохнул и почувствовал, как с груди и плеч словно свалилась некая тяжесть. На земле тоже случаются радости, и главная из них - это возможность снова покинуть ее. Нет ничего грандиознее, чем ощущать силу и изящество "Авроры" - всех ее костей, и мышц, и сухожилий, - когда она вот так легко скользит в небо, оставляя землю внизу.
В иллюминаторы видны были десятки других воздушных кораблей, некоторые только что оторвались от земли, подобно нам, чтобы разлететься во все уголки земного шара. Вот пассажирский лайнер "Титания", направляющийся в Париж, а вон там "Звезда Арктики", летит к самой макушке мира, остановки по расписанию в Йеллоунайфе, Готхобе, Санкт-Петербурге и Архангельске. Под нами я заметил идущий на посадку великолепный "Восточный экспресс", прибывший из Константинополя. Высоко в небе выстроились в очередь воздушные грузовые суда с Дальнего Востока, их серебристые шкуры так и сверкают в лучах встающего солнца, они ждут команды начальника порта, чтобы начать снижение.
Все пути сходятся здесь, и нет уголка, куда вы не смогли бы отсюда долететь.
Сами мы направлялись на другую сторону земли, в Сидней, Австралия, пять дней лету над Тихим океаном. Последние двадцать четыре часа пролетели незаметно, потому что весь экипаж занимался кораблем, дозаправлял его, пополнял запасы провизии. Ночью мы закачали в газовые отсеки гидрий, в балластные и питьевые танки - воду.
А еда! Сколько мы ее набрали - это нечто, уж я-то знаю, ибо я, Мэтт Круз, помогал затащить все это на борт: семьсот тридцать кило картошки, три тысячи двести яиц, четыреста пятьдесят кило масла и сыра. В итоге мы загрузили без малого пять с половиной тонн продуктов для этого путешествия, а когда увидишь все это разложенным на полу грузового отсека да потаскаешь на своих плечах, начинает казаться, что и всей стране столько не съесть.
И ведь вот что поразительно. Вместе со всей провизией, и грузом, и оборудованием, с пассажирами и экипажем "Аврора" весит около девятисот тонн. Это действительно огромный корабль, двести семьдесят метров от носа до кормы, четырнадцать палуб. Но наполните ее гидрием, и она становится почти невесомой. В это утро понадобилось всего-то два человека, по одному на нос и корму, чтобы вывести ее из ангара и провести через все взлетное поле к причальной мачте.
Так легко.
Когда я увидел подобное в первый раз, я не поверил своим глазам, казалось, что это противоречит всем законам природы. А потом все, что надо было сделать "Авроре", - это сбросить несколько сотен литров воды, и она становилась легче воздуха.
Конечно, на это есть всякие математические объяснения. Иначе и быть не может, потому что гидрий - самый легкий газ. Намного легче гелия и даже водорода. Но когда увидишь "Аврору" и как она плывет и взлетает - забываешь про всю математику и просто смотришь, раскрыв глаза.
На взлет!
Некогда таращиться в окно. Я юнга, а на борту сто двадцать пассажиров, и всем надо помочь устроиться. Я показывал им их каюты, объяснял, как работают раковины, туалеты и души, распаковывал чемоданы и рассказывал о распорядке кормежки, и сеансов в нашем кинотеатре, и фортепьянных концертов в холле по правому борту на А-палубе, и…
- Когда мы отправимся? - спросила меня одна леди.
- Мадам, - сказал я, - мы взлетели двадцать минут назад.
Она изумленно повернулась к иллюминатору:
- Но я ничего не почувствовала!
- Именно так, мадам. На "Авроре" лететь мягче, чем на облаке.
А потом подошло время завтрака, и всех нужно было кормить.
Завтрак!
Водоворот звуков и суматоха на камбузе, все жаровни и все печи раскалились, и выстроились в ряд блюда со свежим хлебом, и рулетами, и булочками с изюмом. Сосиски и бекон шипят на сковородах, грибы с помидорами а-ля Портобелло томятся в гриле. И яйца! Даже в курятнике не увидите вы столько яиц, как на нашей кухне во время завтрака. Яйца, приготовленные любым способом, каким только пожелаете: пашот, яичница-болтунья, всмятку, яйца Бенедикт, омлет.
Не позавтракай я до отвала утром, в четыре тридцать, от запаха и вида всей этой снеди точно бегал бы сейчас вокруг, как взбесившийся пес, и ел бы и ел.
Шеф-повар Влад и его повара и помощники по камбузу часами резали перец, помидоры и грибы для омлетов и месили тесто, чтобы все, что подается пассажирам, было свежим. Не так, как на некоторых из этих теперешних дешевых лайнеров, где вы практически всю провизию должны брать с собой, если не хотите голодать половину пути.
Главная кухня у нас на А-палубе, а пекарня - точно под ней, на В-палубе. Свежие булочки и круассаны с пылу с жару прибывают на кухонном лифте едва ли не быстрее, чем мы успеваем их разносить. В столовой первого класса вместе со мной дежурят Баз и Кристоф. Мы уже достаточно давно работаем вместе, и со стороны могло бы показаться, что мы пришли наниматься в балет. И вот мы закладываем виражи между столиками, а корабль плывет, и пассажиры едят, звенят бокалами, требуют еще Утренней Радости на девятый стол и смеются от удовольствия, что у них завтрак в небе, на высоте ста восьмидесяти метров.
Прислуживать в столовой - это не самая большая радость юнги. Но в это утро я улыбался, подавал блюда и твердил: "Да, мадам", "Нет, сэр", и, думаю, даже походка моя была как никогда упругой - потому что очень сильно надеялся, что это мой последний рейс в качестве юнги.
Ходили слухи, что Том Беар, наш младший матрос, по окончании этого рейса собирается подписать контракт с другим кораблем. В прошлом году, после того как мы спасли аэростат, капитан Уолкен сказал, что я заслужил повышение и что, как только освободится подходящая должность, он назначит на нее меня.
Если Том Беар действительно уйдет, значит, в следующий раз, когда "Аврора" снимется с якоря, я буду младшим матросом.
Матросом!
Это мой великий шанс.
Если бы мне удалось стать им, то, может, однажды я сделался бы старшим матросом, потом рулевым, вахтенным офицером - и когда-нибудь, возможно, капитаном корабля вроде "Авроры".
Но это уже будет зависеть от меня.
Скоро, может быть, я стану младшим матросом.
Однако в это утро я все еще оставался юнгой, а за столом номер два желали еще оладий, и я должен был их подать. Они ели с таким остервенением, что вилки высекали искры о ножи; можно было подумать, что это их последняя кормежка в жизни, а не первый вкусный завтрак в ряду многих на борту роскошного воздушного корабля. А если кто ждал, что будет качка и тарелки с вилками станут ездить по столам, так он ошибся. "Аврору", особенно когда у руля капитан Уолкен, не трясет и не раскачивает. Можете поставить стоймя авторучку на стол, и она не упадет до конца обеда.
- Лопают, как оголодавшие обезьяны, - пробормотал Баз, со свистом пролетая мимо меня с блюдом.